Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Я наклонился к цветам, решив, что мне явилось чудо, моя собственная неопалимая купина. Но когда я приблизился к ним, голова закрыла свет, и тюльпаны погасли. Это тоже пустяк, я понимаю. Однако некоторые пустяки все меняют.

По-вьетнамски понятия «скучать по ком-то» и «помнить кого-то» выражаются одним словом: nhớ. Иногда ты спрашиваешь меня по телефону: «Con nhớ m không?»[53], я вздрагиваю, мне кажется, ты хочешь спросить, помню ли я тебя.

Я скучаю по тебе больше, чем помню тебя.

Тебе скажут, что политикой увлекаются злые, то есть грубые, поверхностные, «сырые» и пустые люди. О политике говорят сконфуженно, как о Санта-Клаусе или пасхальном кролике."

"Тебе скажут, что великие книги «свободны» от политики, а значит, они «преодолевают» все различия, объединяют вокруг общих истин. Говорят, этого достигают в первую очередь искусством. Посмотрим, как это работает, говорят они, будто творение чуждо импульсу, его породившему. Будто первый стул был сколочен без учета формы человеческого тела.

Понимаю. Слово «клан» заперто внутри «заклания» — это нечестно.

Придется нам с тобой разрезать его и достать первое слово, как новорожденного, как трепыхающегося окровавленного детеныша, вырезанного из только что застреленной лани.

Если кокаин смешать с оксикодоном, предметы вокруг тебя быстро перемещаются и стоят на месте одновременно, как будто едешь в поезде и смотришь в окно на затянутые дымкой поля Новой Англии, кирпичный завод «Кольт», где работает кузен Виктор; видишь почерневшую от сажи заводскую трубу параллельно поезду, словно она преследует тебя, словно место, откуда ты родом, держит на крючке. Клянусь, мы так стараемся сохранить радость, что теряем ее.

Однажды вечером мы с Тревором два часа ехали на велосипедах, чтобы он мог раздобыть наркоты в пригороде Виндзора. Потом уселись на качели напротив детской горки в виде бегемота во дворе начальной школы, от резинового сиденья шел холодок. Тревор только что ширнулся. Я видел, как он держал пламя зажигалки под клейкой частью пластыря, пока фентанил не начал пузыриться, собираясь в густую массу в центре. Края пластыря обуглились и почернели, Тревор погасил огонь, взял шприц и набрал прозрачную жидкость по делениям цилиндра. Его кроссовки бороздили выстланную опилками землю. В темноте фиолетовый бегемот со своей разинутой пастью, в которую можно было залезть, больше походил на разбитую машину.

— Слушай, Волчонок.

По тону было понятно, что глаза у него закрыты.

— Что?

— А правду говорят? — Тревор раскачивался из стороны в сторону. — Как думаешь, реально геем остаешься навсегда? Ну, то есть, — он перестал раскачиваться, — я через пару лет точно стану нормальным, понимаешь?

Не знаю, что он имел в виду, когда сказал «реально»: «настоящим геем» или «очень геем».