Лили

Лили вообразила, что они страдают от холода не меньше, чем она сама, чем Патер и Габриэль, но они были лишены голосов и не могли позвать на помощь. Как всегда, она остановилась перед последней статуей, которую Меро закончила в тот самый день, когда болезнь свалила ее с ног. С одного боку статую завалило снегом, но все равно она была хорошо видна: мать, баюкающая дитя. Сама Лили. Смогла бы она узнать себя в грубо вылепленной фигуре, если бы не знала заранее, что статуя изображает ее самое? Вероятно, нет. И все же нечто неуловимое в ее облике – может быть, стоицизм? – казалось Лили знакомым. Как бы то ни было, скульптура всякий раз трогала ее до слез, до горьких слез, смешанных со страхом и чувством невосполнимой утраты. Протянув руку, она коснулась пальцами заиндевевшего плеча женщины, своего плеча, а потом – крошечной головки младенца. Габриэль вдруг залаял и испугал ее. Она отвернулась, обхватив себя руками, и последовала за ним к пристройке позади дома, служившей стойлом Патеру.

Сначала у нее мелькнула дикая мысль: будто втайне от нее Меро успела каким-то непостижимым образом создать еще одну статую: скульптурный портрет Патера. Догадавшись об ужасной правде. Лили с трудом заставила себя подойти поближе. Ослик стоял на четырех ногах, грациозно изогнув длинную шею и склонив голову, словно намереваясь щипать снег своими бархатистыми губами Иней превратил его косматую шкуру в сверкающее белое руно. Длинные, красиво загнутые ресницы обледенели и были опущены, ослик выглядел сонным и умиротворенным. Но пар не шел из крупных мягких ноздрей, тощие ребра не двигались. Патер превратился в ледяную статую.

Меро все еще спала. Лили разворошила огонь и вновь опустилась на колени возле постели. Лицо старой женщины страшно исхудало и казалось почти лишенным плоти, под дряблой кожей, как щепки, выпирали кости. Но больше всего Лили напугала ее смертельная бледность. Взяв Меро за руку, она стала растирать костлявые пальцы, чтобы их согреть. Старуха открыла глаза и взглянула на нее так, словно видела впервые. Панический страх сковал душу Лили, ее охватило ужасное предчувствие полного одиночества.

– Патер умер, – сказала она и ужаснулась своим словам: ведь по дороге к дому она решила солгать. – Простате, – прошептала Лили, и ее глаза наполнились слезами, – это все я виновата.

Меро не стала плакать.

– Вечно ты думаешь, что это ты во всем виновата, – ласково упрекнула она Лили и погладила ее по руке. – Неужели ты не понимаешь, что Патеру теперь хорошо? – Длинные исхудалые пальцы легли на живот Лили. – Как бы я хотела его увидеть…

– Ребенка, – ответила Меро, поглаживая живот Лили. – Милого младенца. – Она послала Лили на редкость ясный взгляд. – Ребенок – это дар. Он замыкает круг. Круг, Лили.