Лихо ветреное

Он должен хоть что-нибудь сделать для этих людей прежде, чем уедет в свою прекрасную Америку, а времени остается совсем мало, завтра уже надо отправляться в обратный путь, и неясно, на чем добираться до железной дороги, и непонятно, как же все-таки можно вывезти мать Веры… Но он сумеет, он сделает все возможное и невозможное, только бы его маленькая бело-золотая жена никогда больше не плакала по ночам…

Вечером — совсем поздно, уже спать собирались, — в село приехали две машины, одна немецкая, трофейная, черная и с круглой, как у навозного жука, спиной, другая — что-то вроде железной коробки на колесах, с маленькой прямоугольной кабиной и длинным хищным носом. Из машин вышли люди — двое в военной форме, четверо — в таких же овчинных шубах, какие служили одеялами на печи у Вериной мамы. Без стука вошли в избу, кто-то остановился у двери, кто-то прошел к столу, без приглашения уселся на табурет, равнодушно огляделся, совершенно не обращая внимания на хозяев. И остальные на хозяев внимания не обращали, поглядывали по сторонам, косолапо поворачивались в толстых шубах, руками все время что-то трогали. Все с оружием.

Вера ребенка в это время пеленала, ее мать складывала стопочкой выстиранные утром пеленки. Макс Браун оглянулся на жену, поднял брови: что происходит? Заметил, как она побледнела, прижала сына к груди, что-то быстро заговорила… Он мало что понял, она очень быстро говорила, и будто задыхалась, и слов много незнакомых. Понял: товарищи, мой муж, Америка, война, фашисты… Кивнул, глядя на того, который за столом: да, я американец, с фашистами воевал, а это моя жена и сын. Мы домой едем.

— Куда вам ехать — это решаем мы, — равнодушно сказал тот, который за столом."

"Эти слова Макс Браун тоже понял, но не понял, почему это кто-то решает за него, гражданина великой Америки, куда ему ехать. Начал было что-то говорить, но увидел, как один из тех, в шубе, вытащил из кармана его куртки прорезиненный мешочек с документами, небрежно кинул на стол. Макс было потянулся к мешочку, но тут перед его носом возникло дуло пистолета — старое, заслуженное, воняющее пороховой гарью дуло, из которого охотно и метко стреляют. Он опять оглянулся на Веру, совершенно не понимая, что происходит. «Прости меня», — одними губами сказала белая как мел Вера, положила сына в корзину, а корзину подвинула к матери, сидевшей на лавке за ее спиной с лицом и вовсе мертвым. Мать Веры потянула корзину к себе, подняла на лавку, попыталась спрятать за собой, но один из тех, кто в шубе, вырвал корзину из ее рук, грубо поставил на стол, Александр недовольно крикнул, и Макс вскочил, выхватил сына из корзины, прижал к себе, что-то возмущенно крича по-английски…

На него смотрели уже четыре заслуженных пистолетных дула, на него и его ребенка.