Лихие гости

А сальце у вас замечательное, хозяин! Да и водочки пора плеснуть.

Все уже наелись, один только Козелло-Зелинский продолжал азартно таскать себе куски и кусочки, молотил, будто после долгой голодухи, и не переставал припрашивать водочки. Наконец он отвалился от стола, икнул и объявил:

— Благодарю, хозяин! Сущее раблезианство! Теперь будет только великий Гомер! Ты знаешь, кто такой Гомер?

— Не слыхал я про такого, — степенно ответил Артемий Семеныч и скомандовал сыновьям: — Ребята, разболокай его, клади на лавку. Да шайку поставьте, а то еще блевать станет…

Козелло-Зелинский сладко потянулся на лавке под полушубком и вдруг завел неожиданно визгливым голосом:

Быстро ему отвечал повелитель мужей, Агамемнон:«Так справедливо ты все и разумно, о, старец, вещаешь;Но человек сей, ты видишь, хочет здесь всех перевысить,Хочет начальствовать всеми, господствовать в рати над всеми,Хочет указывать всем; но не я покориться намерен,Или, что храбрым его сотворили бессмертные боги,Тем позволяет ему говорить мне в лицо оскорбленья?»Агафья Ивановна испуганно перекрестилась, парни захохотали, а Артемий Семеныч только покачал головой и пробормотал:

— Веселая нынче ночка будет…

И точно.

Долго еще Козелло-Зелинский оглашал избу стихами древнего Гомера, пока не оборвался на полуслове и не уснул.

Утром вскочил, как ни в чем не бывало, свеженький и бодрый, опохмелился, поел, и Артемий Семеныч повез его в Емельяновку.

По дороге он спросил у Козелло-Зелинского:

— Поинтересоваться хочу: за какие грехи, мил человек, тебя в наши края определили? Большую, видно, провинность допустил?"

"— Провинностей за мной почти нет, но много похоти и страсти к рифмоплетству. — Козелло-Зелинский снял очки, протер их и, близоруко прищуриваясь, продолжил: — Проживал я тихо и скромно, имел хорошее ремесло — чертежное и рисовальное, зарабатывал на хлеб и радовался жизни. Я в своем роде талант в искусстве — любой чертеж, любую вывеску так могу изобразить, что глядят и ахают. Но допустил я неосторожность влюбиться в одну особу. И одновременно с этим чувством начал кропать стишки. Писал их по версте в день, никак не меньше. Владелец лавки, где я покупал бумагу, на меня молился — такой прибыли ему никто не приносил. Но особу мои стихи не трогали, и она оставалась ко мне равнодушной. И вдруг в один прекрасный день говорит: «Я могу вам, Леонид Арнольдович, отдаться телом, но душа моя будет принадлежать только угнетенным людям. И стихи вы должны писать не о любви, а о борьбе с угнетателями». Согласен, говорю, моя божественная, и на тело согласен, без души, и на стихи согласен. С того времени в моих стихах гремели цепи, звучали проклятия тиранам, даже самого государя сподобился я помянуть недобрым словом, и много чего еще насочинял.