Мой личный ад

Ты носишь шикарные шмотки в Питере, а в Москве предпочитаешь кеды и джинсы. Ты водишь крутую «бэху», но по привычке ищешь ручку, чтобы открыть стекло. И ты хранишь незабудки, мои фотографии и распечатки нашей переписки, которую регулярно перечитываешь.

— Я не… — попыталась было возразить Оля.

— Листы помятые, Оль, зачитанные.

Она могла бы сказать, что все это просто хлам, что читала она их давно, а в ящиках сто лет не проводила уборку, что ей нравится ее машина, квартира, богатый бойфренд и дорогая одежда, но все это звучало жалко даже в ее голове. Ольга не собиралась оправдываться. Она была готова признать свою слабость, но признаваться в полной и безраздельной принадлежности своему прошлому не собиралась.

А Гриша, окрыленный своей силой, предполагая, что ее молчание — это знак согласия, очень самодовольно проговорил:

— Ты любишь меня, Оль. Все еще любишь, хотя тебя это жутко бесит.

— Захлопни дверь, когда будешь уезжать, — только и сказала она прежде, чем снова уйти.

Глава 15. Охота

Это не любовь,

Это Дикая Охота на тебя,

Стынет красный сок,

Где-то вдалеке призывный клич трубят,

Это — марш бросок,

Подпороговые чувства правят бал,

Это не любовь,

Ты ведь ночью не Святую Деву звал!…

Канцлер Ги — Дикая охота

Гриша долго стоял словно парализованный, гипнотизируя взглядом дверь, которая закрылась за Олей. Он знал, что на этот раз она не вернется, но все никак не мог понять, где прокололся.

Князева должна была склонить голову, признавая его правоту, должна была признаться в любви, сдаться ему на милость, чтобы потом услышать его признание и рассыпаться на части от свалившегося на них счастья взаимности. Оля могла, конечно, и заупрямиться, начать оправдываться, но тогда у Гришки был запасной план действий. Не побрезговал бы и первым сказать, что любит ее, любил все эти годы. Он готов был каяться, просить прощения за свое жестокое молчание, которое отдавало ядом предательства. А Оля обязана была принять извинения, принять его любовь. Странную, нелепую, жестокую, но все же любовь. Ведь она тоже любила его.

Но Ольга просто ушла. Молча. Она не оправдывалась, не ждала от него ничего. Просто вышла вон, закрыв за собой дверь. Как когда-то не сумел сделать это он.

Гриша звонил, но гудки тут же срывались, отсылая его на голосовую почту. Гриша писал смс, но ответа не получал. Он собрал драгоценные улики, уложил все в свою сумку, опасаясь, что Ольга избавится от них при первой же возможности. А ему этого совсем не хотелось. Он не желал расставаться с сухими незабудками и распечаткой их переписки. Даже собственные фото не внушали ему отвращения, как обычно, ведь он знал, что Оля держала их в руках, смотрела на них, не желая забывать черты лица своего жестокого питерского гостя.