Лягушка Басё

- Какое еще новое завещание?! – кипятился он - Что вы на меня все смотрите? Я понятия не имел… И вообще у меня алиби! Но каков мерзавец Зельманович! Он не сказал мне ни слова! Да полно! Покажите мне документ!

Фандорин спрятал бумагу за спину.

- Чтобы вы порвали или слопали единственный экземпляр? Нет уж. Я вас к завещанию и близко не подпущу. Пусть господин Бразинский посмотрит. Он тут единственное незаинтересованное лицо.

Я подошел, взял листок и ухватился-таки за бороду.

На бумаге было написано одно-единственное слово:  «Эхо».

- Чтоб мне провалиться на этом месте, если это не рука Менахема Зельмановича, - с чувством произнес я. - Всё честь по чести. Синагога на Белостокской  улице разбогатела, а вы – совсем наоборот.

И тут случился Содом, случилась Гоморра.

Лея Горалик захохотала. Нетания Горалик завизжала. Ханан Стефанович заплакал…

- Всем по сто рублей, а Ханану Стефановичу шиш с маслом?

Но интереснее всех повел себя Кальман. Стал рвать на себе пейсы, потом бухнулся на колени и обратился к потолку:

- Господь всемогущий, по греху моему и кара! Твоя воля, Вседержатель, Боже Израиля! Не ропщу, а смиренно принимаю кару! Рази меня, карай! Я заслужил!

 - Ага, признался! Сам признался! – закричала мадам Горалик. - Хоть какое-то утешение! Вяжите его, злодея!

Нетания посмотрела на брата с уважением.

- Все-таки это ты его? Лихо!

- Эраст Петрович, как же так? – тихо спросил я. - Ведь у него алиби! Он вернулся только на рассвете, а Либер, вы говорили, отдал б-гу душу не позднее полуночи…

- Кальман не убивал отца. Его никто не убивал, - громко сказал мой помощник. -  Либер Горалик скончался от удара. То-то на полу было так мало крови.

- А как же аршин?! – не понял я.

- А вот аршин воткнул Кальман. Вернулся на рассвете, заглянул в магазин. Увидел, что отец мертв. И решил изобразить убийство, чтобы оставить мачеху без наследства.

Кальман закрыл ручищами свое большое лицо, загнусавил:

- И вот я сам остался нищ, в наказание! Проклят, ибо надругался над телом отца своего! Ах я, мерзкий осквернитель родительского праха! Весь остаток дней своих я посвящу…

Но чему он посвятит весь остаток дней своих, осталось неизвестно, потому что к осквернителю родительского праха подлетела Лея Горалик и как вмажет ему ногой по уху. И еще, и еще!

- Вот тебе, вот! Ограбить меня хотел, сволочь!

Подхромала и Нетания.

- Мамаша, дайте, дайте, я тоже ему врежу!

Я бы еще с удовольствием посмотрел, как они его колошматят. Отчего же не полюбоваться красивым? Но господин Фандорин потянул меня за рукав.

- Пойдемте, Холмс. Это дела приватные, семейные. Дальше будет с-скучно. Наоравшись, они увидят, что никакого нового завещания нет, и поднимут крик пуще нынешнего. Нам с вами лучше при этом не п-присутствовать.

Мы пошли себе, и я стал думать – вы не поверите – про поэзию.