Лев

- Ты самый лучший!

Когда Слава отходил, отпуская его, Лев задержал его руку на своей груди – там, где нестерпимо, будто пытаясь вырваться наружу, колотилось о ребра сердце – и прошептал:

- Мне страшно.

А Слава ответил:

- Мне тоже.

И тогда ему совершенно иррационально стало спокойней: как хорошо боятся не одному! А то он уж было подумал, что совсем… Испортился. Сначала начал плакать на кладбище, потом появились сомнительные желания, теперь от страха трясется, как осиновый лист. Но если он не один трясется, если Слава тоже трясется, может, ещё ничего – может, это нормально даже.

Слава, словно смутившись, что держит руку на груди Льва так долго, убрал её и сбивчиво заговорил:

- Слушай, мы не обязаны это делать, если ты сейчас не уверен, мы можем…"

"Лев мысленно застонал: опять эти его этично-тактичные бла-бла-бла…

- Всё, поздно, не отвертишься, - перебил он.

- Я и не пытался! Я за тебя переживаю.

- Тогда руку верни.

- Чего?

- Руку верни, - повторил Лев, указывая взглядом на свою грудную клетку. – Сюда.

Слава, помешкав, вернул – правую, а он свою левую положил сверху. Они стояли так около минуты, выравнивая дыхание – Лев старался дышать в так вздымающейся груди Славы, а Слава ориентировался на Льва, и, в конце концов, у них получилось: они стали дышать в унисон, успокаивая сердцебиения друг друга. И когда это случилось, Лев, переплетаясь пальцами со Славой, взял его за руку и потянул к кровати.

Они опустились на постель: Слава оказался снизу, он – сверху. Раньше, с другим парнем, всё случалось по-другому: он бы сейчас подтянул его к себе, за бедра, вынуждая раздвинуть ноги, и всё бы случилось без длинных прелюдий. Так всегда было с Яковом, так никогда не будет со Славой.

На Славе была замысловатая многослойная шмотка: кофта, под которой ещё одна кофта (но на самом деле не кофта, а её имитация), под имитацией ещё одна имитация, а под всем этим футболка (настоящая, а не имитация), а под футболкой майка, и Лев замучился с этим похлеще, чем в тот единственный раз своей жизни, когда расстёгивал на девушке лифчик. Наконец, добравшись до смуглого тела, он откинул в сторону подвеску с молнией, и начал целовать тугие мышцы груди, задерживаясь губами на сосках – каждый раз, когда он нежно проводил по ним языком, Слава сжимал под собой мягкое покрывало. Дразня, Лев медленно спускался поцелуями ниже, к животу, на котором от напряжения вырисовывались едва заметные кубики пресса, провел языком от пупка к паху, и уперся в разлохмаченный пояс джинсов.

Справившись с тугой пуговицей, Лев махнул вниз замок на ширинке и стянул со Славы штаны вместе с трусами и носками. Оглядев любимое тело, Лев замешкался: что-то в нём изменилось.

- Ты бреешь ноги? – удивился Лев.

- Не только ноги!

- Это-то ладно, но ноги… Раньше не брил.