Лев

Почему она ничего не сказала о смерти бывшего мужа, Юриного отца? Как это вообще могло пройти мимо Лёвы? А теперь, три года назад, в сорок лет умерла и сама тётя Света.

Лев растерянно переводил взгляд с одного имени на другое. Бред какой-то. Вся семья… И ни один не дожил до старости.

На Юриной могиле так и висела фотография – та самая, которую Лев, увидев впервые, мысленно назвал «до всего плохого». Деревянная рамка взбухла от многочисленных дождей, а на стекле виднелись разводы грязи. Лев, подойдя ближе, провёл по стеклу рукавом пальто, и Юрины щеки заблестели, будто умытые водой.

Его качнуло вперед, голова закружилась. Как это было странно: вновь увидеть его таким, когда сам Лев – другой, повзрослевший. Он уже давно перестал возвращаться к той ночи, к тем воспоминаниям, к своим первым чувствам – он так и не придумал себе нового отношения к Юре. Каждый раз, открывая бумажник и видя его фотографию, он смущался: «Я ношу при себе фотку ребёнка. И это не мой ребёнок. Это странно». Наверное, вот ещё одна причина, почему он так неистово смял её, бросая в реку: не хотел, чтобы Слава подумал, будто с ним что-то не так. Он знал: это никогда не пройдёт. Ему будет тридцать, сорок, пятьдесят (если он, конечно, сможет пережить отца) и эти чувства, эта странная любовь к лучшему другу детства, всё ещё будет с ним.

Конечно, теперь был Слава. И он уже начал вздрагивать от его имени, как до сих пор продолжает вздрагивать от Юриного. Здесь, стоя у могилы, Лев вдруг подумал: «Если бы Юра не умер, я бы никогда его не встретил». И потом, другая мысль: «А с Юрой у нас бы всё равно ничего не получилось, так что, может, и…».

Он хотел подумать: «…и правильно». Но не успел: мир качнулся в сторону, его замутило. Он схватился рукой за Юрин крест, чтобы не упасть, и почувствовал, как в ладонь впиваются деревянные щепки.

Мне плохо.

Всё происходило, как тогда: жар, приступ тошнотворной слабости, круги перед глазами. Он понял, что может упасть, и осторожно опустился на землю, сел на заросший холм под крестом. В голове мелькали ужасающие картинки: он вспоминал, как рыл здесь землю (или думал, что рыл), пытаясь вытащить гроб наружу, и теперь это стало происходить снова – в его голове. Он видел, как вытаскивает его из-под земли, как открывает гроб, а там – там всё, что может случиться с телом человека за десять лет под землей. Лев не был уверен в точности своих знаний о стадиях разложения, поэтому каждый раз, когда он мигал глазами, сменялись картинки: он видел Юру то зомби-франкенштейном, то оголенным скелетом, то трупным фаршем с личинками насекомых (это было бы хуже всего) – и чем больше представлял его таким, тем глубже погружался в темноту, в беспамятство.

Время от времени он открывал глаза и обнаруживал себя всё там же: сидящим у креста.