Лев

Поднявшись на этаж, он отметил смененные замки («Неужели из-за меня?») и нажал на дверной звонок. Ему открыла мама.

Она была прежней, но всё-таки, в мелочах, неуловимо другой: Лев заметил поседевшие корни на крашенных волосах (шесть лет назад мама ещё не красилась), морщины под глазами и на лбу, чуть нависшие веки, из-за которых её взгляд казался траурно-печальным. А может, она была печальной из-за отца – кто знает?

- Привет, мама.

- Лёва… - только и сказала она.

Позади неё из гостиной комнаты выглянула девчонка – в пижамных шортах и растянутой футболке с логотипом пепси (Лев узнал свою футболку!). Мама, оглянувшись, отошла в сторону, и девчонка, издав визг на ультразвуке, с разбега прыгнула на Льва. Хорошо, что он успел откинуть сумку на пол, чтобы поймать сестру.

Пелагея вцепилась в него руками и ногами, повисла, как ленивец на дереве – так она делала раньше, когда ей было семь, восемь, девять лет, но в те годы ловить её было проще.

- Ну всё, всё, - с наигранной хрипотой в голосе произнёс Лев. – Слезай, ты же теперь весишь килограмм сто.

Пелагея опустила ноги на пол и легонько шлепнула его по плечу:

- Вот это комплимент после долгой разлуки! – она осмотрела его снизу-вверх, провела руками по лацканам пальто. – Ну ничего себе, какая ты стал цаца! В пальто, в костюме. Ты что, депутат?

Лев фыркнул:

- Боже упаси.

Мама прервала их обмен пересмешками:

- Всё, Поля, дай ему хоть в себя прийти. Лёвушка, проходи…

Он прошел, вымыл руки, мама поставила перед ним ужин – рыбную котлету с макаронами. Он жевал, пока Пелагея сидела напротив, болтая о школьных делах, и ему казалось, что ничего не было, не было шести лет отсутствия, что он сейчас повернет голову вправо, увидит свое отражение в полированной дверце кухонного шкафа, и окажется прежним, четырнадцатилетним, или, может, ещё младше, когда были только он и мама, и это мама, а не сестра, сидела напротив него и весело рассказывала о знакомстве с папой, о школьных годах, о случаях из детства, и он ел, торопясь, потому что нужно было успеть в театр, на «Буратино», и казалось, что это самая большая проблема на свете – если они опоздают, а других проблем не существовало. Так странно, что когда-то здесь, в этой квартире, он был счастливым, он просыпался по утрам от стучащих веток в окно и радовался жизни и хотел жить вечно."

"Он повернул голову и увидел себя настоящего. Иногда ему казалось, что с ним единственным происходило не взросление, а старение, что он сразу, начиная с шестнадцати, только дряхлел – становился изношенным, уставшим, подгибающимся под тяжестью пережитого. Он видел себя в своей белой рубашке с закатанными рукавами, и казался себе таким взрослым, гораздо старше своих лет, и теперь ему думалось, что он всегда был именно таким, и никогда не был другим, как Слава.