Летос

Пастбища продолжались до далеких синеватых сопок, ограничивающих долину с трех сторон. На высохших, преимущественно грязно-серо-желтых лугах паслись овцы.

Вода из ручейка каскадами прыгала по мелким камушкам, задорно журча, разгоняя тишину и унося вместе с собой дурное чувство опасности.

— Сам виноват, — сказал он своему отражению. — Надо было слушать Ирму и не лезть куда не следует.

Ручей продолжал призывно журчать, и Тэо не выдержал, склонился над ним. Вода оказалась совершенно безвкусной и люто холодной. В отражении Пружина заметил движение у себя за спиной. Серая фигура нависла над ним, и мелькнули крестьянские вилы.

Его вновь спасла реакция.

Когда справа оказалась серая фигура, Тэо не мешкая сделал несколько передних сальто, таких быстрых, что превратился в размытый круг, и вилы звякнули об камень за его спиной. И вновь враг был впереди, ударил древком крестьянского инструмента наотмашь. Акробат ловко перескочил через него, словно лошадь через барьер, сгруппировался, мягко приземлился на руки, перекатился, высоко подпрыгнул, отмечая движение слева и сбоку, крутанул колесо и застыл на одном мыске, наклонившись вперед и расставив руки, словно птица.

Острие одного из зубцов оказалось в волоске от его незащищенной шеи. Любой другой бы уже напоролся на вилы, но Пружине удалось сохранить равновесие. Он сделал маленький шажок назад, и вилы последовали за ним. Тэо почувствовал, как его спина уперлась в камень. Отступать больше было некуда.

От оружия смердело свежей кровью, тьма глядела на Пружину из-под капюшона, и акробат мог различить лишь контуры подбородка. Его пронзила ледяная спица необъяснимого страха, но он, чувствуя, как громко стучит сердце, не отвел взгляда от темного провала.

— Я не буду спрашивать, хочешь ли ты жить. — Голос у незнакомца был странный, словно металлические шары падали на битое стекло. — Судя по тому, как ты выпрыгнул в окно, жизнь тебе мила.

— Я знаю тебя, — прошептал акробат.

— Сомневаюсь, — ответил тот, откидывая одной рукой капюшон.

Хенрин был сам на себя не похож. Белая меловая кожа и лиловые губы казались мелочью по сравнению с проломленным затылком и… глазами. Странными, нечеловеческими. Лишь самоконтроль и железная воля не позволили Тэо закричать от ужаса.

Ни радужки, ни белка, ни зрачка. Они были похожи на расплавленный металл. На живую ртуть. На зеркало, искажавшее, уродующее лицо. Оно, казалось, пило из Тэо саму жизнь, радость, свободу, и Пружина с трудом отвел взгляд, вырвавшись из липких, противных объятий ужаса.

Перед ним была сказка. Тот, кем пугают детей вечером, если они не слушаются или не хотят спать. Тот, кого поминают по случаю и не к случаю и обвиняют во всех своих бедах.

Шаутт. Один из демонов, появившихся благодаря асторэ и Шестерым.