Лето волков

– Ваш? А то пацаны у нас быстрые! – Он загляделся на награды и нашивки лейтенанта. От него пахло конским потом.

– Ты с лошадью? – спросил лейтенант.

Значкист не без гордости указал на кобылу, запряженную в бричку.

– Махнем в Глухары?

– В Глухары? – парнишка подумал. – Вообще-то надо. Народ поднимать.

– А он чего, лежит?

– Кто?

– Народ!

Парнишка осознал шутку и улыбнулся, открыв два выщербленных передних зуба. Протянул руку:

– Просто активности не проявляют. Никола Абросимов. Секретарь райкома комсомола.

– Ну как, секретарь, покатим?

– Ладно! Только пистолет возьму и у мамы спрошусь.

– У мамы? – удивился лейтенант. – Может, я кого другого найду?

– В Глухары? Не, не найдете.

Лейтенант забросил в бричку сидор.

Из кабины опустевшей полуторки выполз, пятясь задом, плотный маленький человек в мятом полотняном костюме. Шофер свернул карту, подал ему раздутый, как мяч, портфель, рулон плакатов и закричал:

– Кто за лектором с обкому?

– Я! – отозвался Никола и виновато вздохнул: – Думал, не приехал!

Лейтенант взял с сиденья свой сидор.

Лектор, держа под мышками свернутую карту, рулон, а в руке портфель, шел к бричке. Обернулся, прокричал шоферу:

– Правильно сказал: Жукова туда, Жукова!

– А то, – отозвался шофер.

Лектор забросил в бричку портфель и подал Абросимову карту:

– Сначала охватим тружеников села!

Комсомольский секретарь вздохнул. Он был расстроен. Вместо фронтовика получил в попутчики человека с портфелем.

3

У телеги стоял дедок. Лицо скособоченное, будто от укуса шершня.

– Отец, людей возишь?

– Жить якось надо, черта повезешь.

– Давай в Глухары! – лейтенант достал пачку тридцатирублевок.

– В Глухары! Та хочь мешок грошей – не поеду! – Дедок почему-то рассердился. – Торчишь тута, як пришитый, а он к ночи заявляется!

– Какая ночь? Солнце вон где.

– Так если б оно стояло. А то ж оно катится.

– Темноты, что ль, боишься?

– Темно́ты токо коты не боятся.

Вконец расстроенный сивоусый дедок сполз в телегу и огрел лошадь кнутом. Пробормотал: «Молодому жизнь копейка, а нам полтина». Телега загрохотала по булыжнику, усеянному кучками навоза. Раструб репродуктора вдруг завопил: «Сильва, ты меня не любишь»! Далее забулькало. Пацаны, наторговавшись, галдели: «Савел, рупь отдай…» – «Який рупь?» – «Забыл?» – «Назавтра в детдом спихнут». – «Убежи!» – «Он и так кажный вечер ремнем»…

4

На стене автостанции висело объявление, химическим карандашом по фанерке: «Летучки с 16 ч не ходют. А/станция и почта с 16 ч не роботае». Похоже, теперь в Малинце жизнь заканчивалась именно в 16.00.

Народ на станции, однако, устроился на весь вечер и ночь. Спали, кормили детей, курили нещадно. За перегородкой была видна склоненная голова, женщина в очках с толстыми стеклами читала.