Лето волков

От скажи ему: Харитоныч, выпиши мне мешок кукурудзы – выпишет без разговору!

– Не закидывай удочку, Попеленко, – сказал председатель. – Не выпишу!

Иван Глумского знал плохо. Председателем он стал перед войной, а до того работал директором стеклозавода в Гуте и, говорили, «отбывал срок». После Гуты, с ее средней школой и техникумом, Глухары считались ссылкой.

Сели в бричку. Попеленко снова протянул Ивану руку:

– Надо ж это… представиться!

– Ты ж только что здоровался! – рассмеялся Иван.

– То здоровался, а то представиться. Разная позиция. Я теперь являюсь боец истребительного батальону. А Харитоныч голова колхозу, добровольно оказывает… – Попеленко смолк под ироническим взглядом председателя.

Иван удивился:

– Что тут, кругом ястребки? Тут один у меня среди леса документы проверял… Щебленок, что ль…

– Штебленок? А мы шукаем: куды делся? – сказал Попеленко. – Значит, в райцентр подался, наскучило тут. Хочь бы сказал. А то ж переживаем!

Глумский дернул вожжи.

19

Сельского дурня Гната встретили на опушке. В старом ватнике, с треухом на лохмах, с пустым мешком, он загребал дырявыми сапогами песок.

– Здорово, Гнат! – крикнул Иван. – Все поешь?

– Чего дурню сделается? – сказал Попеленко. – На земле без забот, а там сразу в рай.

Гнат улыбнулся, снял шапку. Невнятно пропел одну из своих песен:

– Ой, вернувся козаченько до дому родного, ой,Шо ж нихто зустричае, шо ж нема никого, ой!Он загегекал. Долго пятился и кланялся вслед. Споткнулся, упал и снова стал кланяться. Гнат был частью Глухаров. Никто не знал, сколько ему лет, кто его родня. Казалось, он родился вместе с селом, с ним и кончится.

20

Бухгалтер Яцко остановил лошадь. Огляделся, достал из ящиков новенький глечик, литра на полтора. Вытащил за веревочку деревянную пробку. Налил. Выпил. Еще налил. Вскоре ехал, завалившись меж ящиками.

Навстречу двигался стог сена, под которым утонула телега. Лошадь бурой масти, напрягаясь, роняла хлопья пены на дорогу. Наверху, рядом с прижимной жердью, лежал некто, судя по сапогу, крупный. Стог задел ящики, на лицо бухгалтера посыпалось сено. Яцко пробормотал, отплевываясь:

– Ну, дощ с тучи – то ладно, а с чего сено?

21

При въезде в село, у крайней хаты-развалюхи, неподвижно сидел седой, бумажной белизны старец. Взгляд задернутых бельмами глаз тоже был неподвижен. И старец, и покосившаяся скамейка, и подсохшие деревья в саду, и хата, казалось, существовали спокон веку. Приход и уход немцев были для Рамони незначительным моментом жизни. Говорили, он воевал в Русско-турецкую, под Плевной. Видывал кайзеровских немцев, польских легионеров и еще дюжину властей, которые сменялись часто, словно играли в чехарду.

– Рамоня, – Иван произнес имя тихо, будто опасался разбудить старца.