Лето волков

Глумский вытащил со дна кузова, из-под сена, слегка приподняв голову Ивана, моток черного эластичного шнура. Иван издал легкий стон.

– Отдыхай, лейтенант! Часок подержись, начнем тебя чинить!

Он посмотрел наверх, на сучья деревьев. Взвесил в руке моток, примеряясь, удастся ли забросить конец шнура на ближайший сук. Посмотрел на Горелого. Но ни одна из половин лица полицая, ни обожженная, ни здоровая, не выражали страха.

– Сейчас ты подергаешься, потанцуешь, как других заставлял, – сказал председатель.

Горелый скривил губы в ответ.

Глумский сделал попытку забросить шнур, но конец его, не пробившись сквозь листву к большому суку, упал обратно.

Горелый усмехнулся.

– Сейчас посмеешься, – сказал Глумский. – Как над другими смеялся.

Горелый пренебрежительно отвернулся.

– Полезай, Попеленко, – скомандовал председатель.

– Не можно, – ответил ястребок. – Товарищ лейтенант говорил… судить по этому… кодексу… там все сказано…

– Здесь я кодекс, – сказал Глумский.

– А чего тянуть? – поддержал его Валерик. – Председатель предлагает культурно решить вопрос. Быстро, без крови!

– Давай, Попеленко, действуй, – приказывает Глумский.

Попеленко с третьего раза забросил шнур и стал вязать петлю.

– Не вяжи наглухо! – вдруг вмешался подошедший Яцко. – Узел должен скользить. Я читал в книжке!

Лейтенант открыл глаз, увидел вверху высохший сук, шнур и петлю.

– Нельзя, – с усилием, как можно громче, произнес он. – Если так… никогда не кончится… закон… какой ни есть!

Все ждали от Ивана пояснений. Но глаз снова закрылся.

– Бредит! – заявил Глумский. – Тащи эту сволочь, Попеленко!

– Эх, бараны безмозглые, – сказал Горелый. – Без митинга даже повесить не можете… Вас бухгалтер учит петли вязать!

– Сейчас научимся! – Председатель помог Попеленко накинуть петлю на голову. – А что безмозглые, так подумай, кто к кому попался!"

"– Толком все равно не повесите! – Горелый смотрел на Глумского с вызовом. – А сын твой на тебя крепко похож… Помню. Долго дергался.

Рука председателя попыталась ухватить карабин за плечом, но лишь гребла воздух судорожными движениями. Он схватил Горелого за грудки, потянул к себе. Глазами уперся в глаза.

– Быстрой смерти ищешь? Значит, боишься! Тогда поживи! Пусть тебе люди в очи поплюют. По всем деревням, где паскудил… И жди! Думай каждую ночь про петлю, пока душонка не скиснет!

Он отпустил Горелого и вдруг снова притянул.

– Только скажи! Скажи, сволочь! Зачем? Зачем к фашистам пошел? Что у тебя там? – он постучал кулаком в грудь Горелого. – За что ты людей?

– «Людей»! – процедил сквозь зубы связанный. Его вдруг прорвало. Тонкий голос сорвался на визг, слова летели вместе со слюной.