Бабье лето

Мать переставала есть, только пила чай, уставившись в окно мокрыми от слез глазами.

– Мам, ну ты чего? – переживала Люба.

Мать молчала и махала рукой. Такие дни Люба ненавидела и боялась.

Впрочем, спустя недолгое время мать начинала улыбаться сквозь слезы и говорила: «Эх, такая жизнь, Любаня!» – и вскоре оживала. Опять пела по утрам, ложилась спать в металлических бигуди с дырочками, снова красила губы яркой помадой и перед зеркалом, делая глубокий вдох, затягивала потуже черный лаковый пояс.

В начале каждого романа мать верила в то, что это окончательно. Навсегда. Говорила Любе, что встретила наконец мужчину своей мечты. И еще говорила, что хочет гладить сорочки и варить борщи. Конечно же, мужу.

Люба усмехалась и не верила. Хотя, впрочем, в глубине души очень надеялась, что закончится круговорот кавалеров, мать наконец выйдет замуж и будет у них настоящая семья – с ужином за столом, покрытым скатертью, воскресными прогулками и походами в цирк или кино, поездками летом на море. Все как у людей. Но ничего не менялось: очередной роман опять оканчивался слезами, мать опять грустила и часами смотрела в окно.

– Не берут меня, Любаня, замуж, – вздыхала она. – Не берут, и все тут. Говорят, что я для любви, а не для семьи. Вот так-то. Да что они понимают? Не везет мне, Любаня. Не везет.

Люба вспомнила, например, инженера Аркадия Ивановича – мужчину интересного, солидного, в серой шляпе и пальто. Но у того была семья – жена и двое детей. Бросать их он не собирался.

Или вот Костик, студент. Веселый, все шутки и прибаутки – а зачем ему мать, да еще и с «прицепом»? У Костика были строгие родители, и вскоре нашлась и невеста.

Или Лев Андреич, Левушка, как называла его мать. Левушка был из Новосибирска, командированный. Приезжал на два-три дня. И обратно – к жене и сыну.

Или бухгалтер Наиль. Татарин. Мать любил, но женился на своей. У них так принято.

Или Семен Ефимович. Портной. Тихий, хороший человек, серьезный, с грустными глазами. Вроде и холостой, а жил с матерью, которая не терпела никаких женщин.

Потом еще был Антон Андреич, Антон. Казалось, все было хорошо – и молодой, и холостой, и комната своя на Петровке. Мать тогда все мечтала, что съедутся они с Антоном и будет у них своя отдельная квартира. Но Антон этот так прямо матери и сказал:

– Ты, Зина, для брака – не вариант.

Так и сказал «не вариант». С тобой, дескать, гулять хорошо, а в жены надо брать женщину тихую и блеклую."

"В общем, не складывалась жизнь у матери. Как она ни старалась. Но мать не унывала и продолжала верить, что придет и ее черед.

Мать, смеясь, закружилась по комнате, подхватила Любу, застывшую на диване. И громко запела:

– Я люблю тебя, жизнь!

Люба тоже пришла в себя и стала громко подпевать матери.