Летний сад

Его пальцы шевельнулись, и его рука шевельнулась, и он поднял ее и коснулся трех голов перед собой. Он погладил их, провел правой ладонью по их глазам, и носам, и волосам неловко, как медведь. Они замерли, склоняясь под его рукой. Головы были теплыми. Чистыми. У Гарри на щеке был маленький черный шов. Паша носил очки. Дженни действительно очень коротко постриглась, – видимо, она слишком много времени проводила с братьями, это доказывал синяк на ее виске. Александр открыл рот, откашлялся, набрал воздуха в легкие (или в легкое? Был ли он теперь как тот чертов Успенский с одним легким?) и пробормотал:

– Энтони?

– Я здесь, па.

Голос прозвучал слева.

Александр повернул голову. Энтони, в джинсах и темном пуловере, с отросшими волосами, чисто выбритый, без синяков, сидел на стуле по другую сторону койки. Александр облегченно моргнул, и в одно краткое мгновение в его уме ласточкой пронеслось: «Милый Боже, прошу, может, все это было сном, может, ничего и не случилось, это сны, мои и Энта, вся наша жизнь, пещеры, горящие джунгли, побег и что-то еще, очень плохое, но теперь я открыл глаза, и, возможно, все в порядке, и Энтони в порядке…»"

"Но мгновение миновало. И ласточка умчалась. Миллион мгновенных решений, мгновений выбора, миллион кирпичиков, и шагов, и расставаний, и действий, начавшихся с жизни его отца, с жизни его матери, с их путешествия через голубые Альпы из Парижа в Москву в декабре тысяча девятьсот тридцатого года, с деньгами его матери, тщательно спрятанными в ее чемоданчике, спрятанными от Гарольда, которого она любила, которому верила, но все же – все же втайне везла с собой десять тысяч американских долларов, просто на всякий случай, для ее единственного сына, для ее единственного Александра, на которого она надеялась и которого любила больше всего на свете. Путешествие из Парижа в Москву… И теперь, сорок лет спустя, прекрасный сын Александра сидел на стуле, и у него не было руки.

Глаза Александра наполнились чем-то очень живым; он быстро отвернулся, потому что не мог смотреть на Энтони, чьи глаза тоже странно заблестели.

– Таня, – прошептал Александр. – Ты где, Таня?

Детей отодвинули в сторону, и, хотя они все так же пытались просунуть поближе маленькие головы, их бесцеремонно оттолкнули, и теперь перед ним, на краю его кровати, у самых его ребер, сидела Татьяна. Его рука поднялась и легла на ее колено. Он ощутил ладонью ее юбку: она была мягкой, трикотажной или кашемировой. Он ощущал под юбкой ее бедро. Ах, какое оно крепкое… Он провел пальцами по ее пуловеру, тоже мягкому, кашемировому, по ее груди – ах, какая она тяжелая… – по горлу, по лицу. Да. Это была Татьяна, не призрак, материальная. Ее можно было потрогать. Его маленький Ньютон обладал массой и занимал место в пространстве.