Лестница Пенроуза (СИ)

– А мне кажется, это прекрасно... У нас не одна, а целых две жизни. Ну, пусть они разные... пусть мы в них разные... Но это в два раза больше, в два раза ярче! Darling, ты только подумай! Это же такой огромный подарок...

– Имс, а ты не думаешь, что это такая зеленая дверь в стене... как у Уэллса? Ты ведь, как англичанин, не можешь этого не знать... И что рано или поздно придется выбирать... А фишка эта вообще меня ужасает. Я не хочу думать о том, что это значит, не хочу даже думать!

– Darling, ты слишком мрачно, по-еврейски, смотришь на вещи! – ласково сказал Имс.

– Моя национальность здесь не при чем! – процедил Артур. – Хотя нет, при чем – она хоть немного дает здравого смысла!

– Ладно, Артур. Посмотрим, может, первый совместный сон что-то прояснит...

Артур вздернул бровь, и что-то было в этом жесте, он сам почувствовал, – от того, другого Артура.

– А ты уверен, что совместный сон положительно отразится на нашей работоспособности?

– Более чем, – усмехнулся Имс, обнимая Артура и прижимаясь грудью к его спине. – Утром не поверишь просто.

Последним, что увидел Артур, засыпая в теплых руках, стала красная фишка, ярким пятном лежавшая на прикроватном столике. Только сейчас рядом с ней лежал еще красноватый прозрачный кубик – игральная кость.

Но удивиться Артур уже не успел.

Обычно говорят: «Это было как кошмарный сон». Когда с человеком происходит что-то страшное, странное, такое, чего он не способен осознать, его мозг начинает с ним примитивную игру – представляет происходящее кошмаром. Не беспокойся, как бы шепчет он, это я, твой разум, опять кручу свое вечное кино, пусть и ужасное, но кино – расслабься, этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Но в таком случае разум Артура играл с ним в какую-то нечестную, двойную игру.

А теперь оказалось еще, что это игра на двоих.

Артур встречал в своей жизни людей, которые считали сны ярче, вкуснее, чем реальность. Сейчас он пытался представить себе, как это бывает, как если бы именно он был человеком, цеплявшимся за свои иллюзии.

Это казалось ему чертовски грустно, мир таких людей периодически должен был идти трещинами и неловко, коряво, как тысячу раз склеенная ваза, собираться вновь.

Только что ты был на волшебном острове, а потом ты снова там, о чем уже успел накрепко забыть. Вот она, твоя жизнь, говорит тебе это привычное место. А ты говоришь: да нет, это не может быть моей жизнью! И погружаешься в очередной сон. Пока воспоминания о нем живы, все хорошо, ты можешь терпеть реальность – она теперь не более чем проекция, серая и почти прозрачная. Ведь никто не хочет жить в бедности, скуке, болезни, одиночестве, непонятым или в неприятном себе самому теле. Никто не хочет быть тем, кто ему самому не нравится. И никто из нас не хочет умереть насовсем.