Лестница Пенроуза (СИ)

А потом решил, что, черт-черт-черт, если он не вступит здесь в игру, никогда себе не простит. А тут еще какая-то чертовщина с маслом – и не где-нибудь, а на Патриарших, и ощущение гладкой, глянцевитой кожи под пальцами, и изучающие взгляды, и английский акцент…

Если в ночь с пятницы на субботы Артур спал как убитый, вымотанный трудовой неделей, то в ночь с субботы на воскресенье ему снилась какая-то ерунда. Здесь были и лошади, и балконы с видом на алую дугу моста, и губы Имса, терзающие сигарету, и чашки дымящегося кофе, и прикосновение колена к колену при каждом мягком повороте автомобиля, и почему-то мокрые худые коты…

Артур совершенно не выспался, встал злым, два часа провел в ванной, выпил зеленого чая, посетил занятие йогой, купил два галстука и одну сорочку, но осадок остался. Его терзала неудовлетворенность. Какой-то странный, жадный голод, и дело тут было не только в сексуальном влечении.

На встречу он отправился с раздражением, которое еле скрывал на лице.

Он цедил кофе, адски плохо сваренный, чувствовал, что начинается изжога, и не мог заставить себя вслушаться в то, что говорил Вадим. Вероятно, он должен был ощущать хотя бы жалость – потому что тот был жалок. Какие-то угрызения совести. Хотя бы смущение. Но нет. Артур проверил себя. Нет.

В определенный момент, когда у него уже начала дергаться нога, он вытащил из кошелька несколько купюр, бросил их на стол и очень быстро вышел на улицу. Прямая спина его несколько ссутулилась, Артуру казалось, что сзади бьет пулемет.

– Кто он? – крикнул вслед Вадик, выбежав за ним. – Как его зовут, а?

Артур уже садился в машину, но еще раз посмотрел на бывшего парня поверх солнечных очков. Определенно, он предпочитал целибат таким вот разборкам. Может, прислать Вадику гортензии?

В понедельник настроение все еще было несколько серое, со стальным оттенком, как море перед дождем, и Артур по традиции компенсировал его особенно придирчивым вниманием к своему внешнему виду. Из чувства противоречия младший Каллахан всегда стремился к абсолютной ослепительности, когда был зол, или раздражен, или в депрессии, или когда будущее казалось ему неясным, а настоящее – запутанным. Поэтому сегодня он надел серый костюм, только чудом не ушедший оттенком в откровенный небесно-голубой, и присовокупил к нему сливочный галстук. Рубашка было по-настоящему голубая. Страшное пижонство, сказал самому себе в зеркало Артур, игра на грани фола. Но ничего. Зато настроение заметно улучшилось.

Жара спала – солнечно, но прохладно, ветер можно было назвать свежим, и в нем, казалось, даже слышался намек на запах моря. Но это, конечно, был чистейший самообман. Море находилось очень, очень далеко.