Лесная ведунья 3

И затрещало, заискрилось блюдце сверкающее, осветив лицо мое в полумраке сгущающихся сумерек, да его лицо, в кабинете, всего одной свечой освещаемое.

И застыли мы, словно на постыдном пойманные, да почти разом и осознали — не было магии призывающей, это прикосновение наше одновременное, все законы магические пересилило.

— Веся… — тихий стон Агнехрана.

И боль в глазах его синих, сурьмой обведенных, как у магов-то и положено. А еще тоска, да прав был каменный леший — от такой тоски не сохнут, от такой тоски сгорают заживо.

— Веся… — каждый звук имени моего в его устах слаще любого меда был, мелодичнее любой музыки, — ведьмочка моя.

Улыбнулся краешком губ, да и попросил:

Тут уж сломалось что-то во мне и спросила враждебно:

— А почему сам не уберешь?

Вдохнул Агнехран, всей своей грудью вдохнул, так, словно речь заготовлена, а ответил едва слышным:

Улыбнулась грустно, и спросила:

— А я, по-твоему, могу?

Застыл он, в глаза мои смотрит, у самого во взгляде боль плещется омутом ледяным, и в тот омут на самое дно всю душу его утягивает… я же ведьма, я вижу.

— А ты не можешь? — спросил, в шутку пытаясь все обратить.

Да не до шуток мне было, соскользнули слезы с ресниц, одна ненароком на блюдце упала, я было дернулась рукавом утереть, да изображение и пропало — едва пальцы наши соприкасаться перестали, исчезла вся магия.

Осталась одна я посередь Гиблого яра, только в сердце огонь пылает — горит мое сердце, сгорает все как есть.

И вдруг зазвенело блюдце серебряное, требовательно так, настойчиво.

Я поспешно яблочко наливное из сумы-то достала, по кайме пустила, да и увидела охранябушку своего, тот сидел уж в кабинете освещенном, по стенам огни магические сияют, на столе не одна свеча, а канделябр целый. И в свете таком увидела, что измотан, измучен архимаг мой, осунулся, под глазами круги без всякой сурьмы, а от недоедания черты лица заострились так, что вот только теперь, сейчас только, глядя на этого мага, я могла бы предположить, что он по сути своей аспид.

— Любимая, — так сказал, что сердце пылать перестало, сжалось оно, затаилось, каждый звук впитывая, — свет мой, радость моя, счастье мое, солнце мое, жизнь моя… Ты же говорила, что лес все лечит!

— Лечит, — мне за лес даже обидно было, хороший у меня лес, даже два леса, — но видишь ли, Агнехранушка, есть такая зараза, что даже Заповедным лесом не вылечить!

Тепло так, нежно, ласково… и словно не было этих недель порознь. Словно и не расставались мы. Словно и не горели в тоске сгорая заживо.

— Веся-Весенька, вот так вот взяла, и заразой обозвала сходу, и не стыдно тебе? — говорит одно, а в глазах совсем иное.

Только у меня на словесные игры сил не было.

— Тоскую я, — прямо сказала.

И улыбаться он перестал.