Леший в погонах

А когда обжигать будем, у костра я вам разные истории из жизни расскажу, про войну, про наших советских героев! Вы знаете, что та девушка, что в самолете мертвая сидела, – не единственная такая храбрая. Их таких целый полк! И они ночами летают на таких вот легких самолетах и бомбы немцам на головы сбрасывают.

– Ух ты! – восхитился Прохор. – И не боятся!

– Боятся, – грустно ответил оперативник. – Знаю, что боятся. На войне только дурак не боится. Но другое дело, когда ты свой страх перебороть можешь, когда тебе Родина важнее собственной жизни. Тогда люди и на подвиг идут, и за Родину умирают. А ведь иначе никак. Так на Руси всегда было, потому наша страна и жила свободно и счастливо. А вот напал враг, снова всем миром его изгоним и снова будем светлую жизнь строить…

Коган осекся и замолчал. Они проходили мимо нескольких холмиков среди сосен. На каждом холмике – грубо вытесанный православный крест и табличка. Вот оно, кладбище маленькой колонии в лесу, беженцев, которые спасали детей и выжили в лесу, два года выживали. Таблички, вытесанные топором, и на каждой ножом или горячим гвоздем выжжены имена и фамилии. И возраст. Вот и Акимыча они похоронили, который на первых порах все тут мастерил, с помощью чьих рук и выжили в первую осень и зиму бабы с детьми. 76 лет. А вот и ребятишки, что, видать, заболели, простудились и померли. «5 лет Маша, 8 лет Агриппина, 2 года Настя». И взрослые женщины. Три могилки взрослых женщин.

Коган остановился и уставился на табличку с крестом. И на табличку, на которой было написано «раб божий Отто». Немец? Оперативник подошел ближе. А могилка свежая, не прошлогодняя. Он обернулся в сторону ребят, те стояли и хмуро смотрели вдаль, шмыгая носами.

– А это кто тут похоронен? – спросил Коган. – Немец?

– Ну немец, – буркнул Прохор. – А чего такого? Раненый был. Помер. Похоронили, как и других. Бабы настояли…

Городок был небольшой, но здания, построенные из камня, в нем имелись. И площадь в самом центре, где заседал местный райисполком. Правда, там уже не стояла скульптура Ленина – символ советской власти сломали фашисты. Но постамент остался. «Ничего, – подумал Буторин, – новый поставим, было бы на что и кому ставить. Выжившие возродят этот мир, так всегда было и во все времена»."

"Ночью Буторин входить в город не стал. Ночь опаснее дня, потому что враг тебя ночью больше всего ждет. Ночью можно нарваться на патруль, на засаду. Ночью хоть и темно, но ты по улице идешь один. Комендантский час, гражданам ходить запрещено, а порой запрещено под угрозой расстрела на месте. Так что лучше не рисковать. А днем всегда можно затеряться среди народа, а если что, так и документы кое-какие есть. Глядишь, и поверит патруль.

Люди выживали кто как мог.