Лекарка поневоле и опять 25 примет (СИ)

Не смог до ранения, а потом из памяти просто исчез огромный кусок жизни, и Эрер был бы рад забыть всё снова, потому что теперь прошлое мешало ему быть с Таисией.

Больше всего на свете Эрер жалел, что не успел жениться на своей конфетке до операции — вероятно, тогда у него бы получилось дать клятвы заново, с полной уверенностью и искренностью.

А теперь?

Теперь он не знал, как повторить эти клятвы так, чтобы Луноликая ему поверила и не почувствовала сомнений в душе. Сам он не рискнул бы, к примеру, принести клятву на жизни, что больше ничего не чувствует к бывшей жене. Да, он любил Таисию и бесконечно ценил её, но… вырезать прошлое из сердца не мог, оттого теперь мучился.

Сколько Джен и Гай ходили к алтарю, прежде чем Луноликая позволила им сочетаться браком? Десятки, сотни раз? До Эрера доходили самые разные слухи.

Согласится ли Таися так же упорно ходить и просить о божественной милости каждую ночь? Не сочтёт ли предательством то, что он всё ещё не может выкинуть из головы бывшую жену? И возможен ли для него новый брак в принципе?

С одной стороны, Дженера и Гай добились своего, а значит, Эрер свободен не только по мирским законам, но и по божественным. С другой — все прекрасно знали, что вторые браки Луноликая, как правило, одобряет только вдовым. Исключения довольно редки.

Кроме того, у него есть сын. Сын от другой женщины… Как к этому отнесётся Таисия? Как он сам отнёсся бы к этому на её месте?

Эрер оказался в смятении и был благодарен за запреты Ячера. Он мысленно подбирал слова, но правильных среди них не было. Ему казалось, что стоит только увидеть слёзы Таисии или услышать нотки разочарования в её голосе, как он просто сорвётся… Ему безумно не хотелось терять то невероятное чувство близости, возникшее между ними, и оттого он опасался даже начинать этот болезненный, сложный разговор. Понимал, что он неизбежен, но оттягивал момент, каждый раз простраивая диалог в голове и зацикливаясь всё сильнее.

Он старался как можно больше спать или делать вид, что спит, проводя время на грани сна и яви, в неясной дрёме. Именно из неё на пятую ночь после операции его и вырвал голос, которого он не слышал уже много лет.

Сначала ему показалось, что это всё-таки сон, но потом пришлось признать невозможную правду: на его больничной койке сидела Дженера и улыбалась так ласково и нежно, как делала только в самом начале их отношений.

— Эрер, как ты себя чувствуешь? — проворковала она, беря его за руку. — Нам сначала пришли вести, что ты погиб, а потом знакомый рассказал свёкру, что его сын видел тебя в госпитале. Я приехала, как только смогла. Ты даже не представляешь, как я рада, что ты жив!

— Зачем ты здесь? — хрипло спросил он, чувствуя, как тонет в белых больничных простынях.