Лекарь. Ученик Авиценны

Кувшин опустел, и Роб вышел в соседнюю комнату – наполнить его из меха.

– Вы христианка?

– Да, – ответила Мэри.

– Как же вы стали наложницей этого еврея? Может, вас захватили пираты или мусульманские разбойники и продали ему?

– Я – его жена, – внятно произнесла Мэри.

Роб в соседней комнате перестал наполнять кувшин и стал прислушиваться к разговору, невесело усмехаясь: англичанин так сильно ненавидел его, что даже не потрудился умерить силу своего голоса.

– Я охотно устрою вас с ребенком в своем караване. Вы получите носилки и носильщиков, пока не родите и не сможете ехать верхом.

– Увы, мастер Босток, это исключено. Я принадлежу своему мужу – всей душой и по взаимному согласию, – ответила на это Мэри, однако сдержанно поблагодарила купца за предложение.

Он с принужденной любезностью возразил, что это был его долг христианина – он желал бы, чтобы кто-нибудь предложил такую услугу и его собственной дочери, окажись она (Боже упаси!) в подобном положении."

"Роб Коль вернулся к столу с желанием изувечить Бостока, но Иессей бен Беньямин держался с восточным радушием, наливая гостю вина вместо того, чтобы тузить его. Беседа, однако, сделалась неприязненной и прерывистой. Едва покончив с ужином, англичанин покинул их. Роб и Мэри остались наедине. Собирая со стола посуду, каждый из них углубился в собственные мысли.

– Так мы когда-нибудь отправимся домой? – спросила Мэри.

– Ну, а как же! – удивленно воскликнул Роб.

– Значит, с отъездом Бостока такая возможность для меня не потеряна?

– В этом я тебе клянусь.

Глаза у нее засверкали.

– Он правильно делает, что нанял для охраны целое войско. Путешествие сюда полно опасностей… Как смогут двое детишек отправиться в такую даль и не погибнуть в пути?

Обхватить Мэри было сейчас непросто, но Роб осторожно заключил ее в свои объятия.

– Будем в Константинополе – снова сделаемся христианами и присоединимся к большому каравану, хорошо охраняемому.

– А как добраться отсюда до Константинополя?

– Эту тайну я узнал по пути сюда. – Роб помог ей опуститься на циновку. Ей теперь нелегко было это сделать – как ни повернись, все равно что-нибудь очень скоро начинало болеть. Он обнимал ее, гладил по голове, а говорил с нею так, будто рассказывал ребенку сказку на ночь: – От Исфагана до самого Константинополя я останусь Иессеем бен Беньямином. И нас будут принимать еврейские поселения, одно за другим; там и накормят, и защитят, и дорогу покажут. Так человек, прыгая с камешка на камешек, перебирается через опасную бурную реку. – Он погладил лицо жены. Положил ладонь на большущий теплый живот и почувствовал, как шевелится в утробе дитя. От этого Роб преисполнился благодарности и жалости. Так оно все и будет, уверял он себя.