Лекарь Империи 6

— ИКД постоянно мониторит сердечный ритм, — говорил он. — Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И если, не дай бог, снова начнется опасная аритмия — желудочковая тахикардия или фибрилляция — устройство автоматически нанесет спасительный электрический разряд. Как дефибриллятор, только внутренний. Мгновенно и без посторонней помощи.

— Это… это больно? — дрогнул граф.

— Пациент может почувствовать удар, если будет в сознании, —кивнул я. — Как сильный толчок в грудь. Неприятно, но это спасает жизнь.

— Это персональный реаниматолог, который всегда с тобой, — добавил Ерасов с ноткой восхищения в голосе. — Гениальное изобретение. Оно уже спасло тысячи жизней.

— И… он сможет жить нормальной жизнью? — в голосе Ушакова появилась слабая, дрожащая нотка надежды."

"— С ограничениями, — я решил быть честным до конца. Нельзя давать ложных обещаний. — Никакого профессионального спорта. Никаких соревнований, пиковых нагрузок, где пульс зашкаливает. Физическая активность — только умеренная, под постоянным контролем частоты сердечных сокращений. Теннис, фехтование — придется забыть. Навсегда.

Лицо Ушакова снова помрачнело.

— Но учиться, работать, путешествовать — все это абсолютно возможно, — поспешил добавить Ерасов, подхватывая мою мысль. — Создать семью, иметь детей — тоже. Правда, детей нужно будет обязательно обследовать, болезнь, как сказал коллега Разумовский, наследственная.

— Вероятность передачи каждому ребенку — пятьдесят процентов, — уточнил я. — Аутосомно-доминантный тип наследования.

— Многие известные и очень успешные люди живут с ГКМП, — сказал Ерасов. — Просто не афишируют. Политики, крупные бизнесмены, даже артисты. При правильной, пожизненной терапии и соблюдении рекомендаций продолжительность жизни практически не отличается от здоровых людей. Главное — знать своего врага в лицо. А вы теперь его знаете. Благодаря этому молодому человеку.

Ушаков долго молчал.

Он смотрел на сына, лежащего без сознания на кушетке. На его бледное, почти детское лицо. Потом медленно повернулся к своей охране, которая все это время неподвижно стояла у выломанной двери.

— Выйдите.

— Но, граф… — начал было начальник охраны.

— ВСЕ ВОН! — рявкнул Ушаков. — НЕМЕДЛЕННО!

Охранники, привыкшие к такому тону, переглянулись и молча вышли в коридор, плотно прикрыв за собой остатки двери. В кабинете остались только мы вчетвером — я, Ерасов, Ушаков и Пестрякова, которая все это время тихо стояла у стола, наблюдая за происходящим.

Ушаков подошел к сыну. Взял его за руку. Максим был все еще без сознания — последствия седации после реанимационных мероприятий.

— Это мой единственный сын, — сказал граф тихо, почти шепотом, ни к кому конкретно не обращаясь.