Легкие шаги безумия

Лена доела гренку с маслом, допила кофе, закурила и рассказала блатному авторитету все, начиная с событий четырнадцатилетней давности, кончая своим позавчерашним разговором с матерью Регины Градской. Она осторожно обходила подробности, касавшиеся ее лично, просто излагала известные ей факты. Кудряш слушал молча и очень напряженно. Когда она закончила, в гостиной воцарилась густая, почти взрывоопасная тишина. Он молчал целую вечность и наконец произнес:

– То, что ты рассказала, очень серьезно. Я должен это проверить.

– Да, – кивнула Лена, – я понимаю.

– Тебе придется пока остаться здесь.

– А моя дочь? – спросила Лена, вспомнив глухонемую, – Вы больше не будете снимать ее на видеокамеру?

– Твою дочь мы оставим в покое. – Он расслабленно откинулся в кресле и добавил:

– Пока оставим в покое. А там видно будет. Кстати, когда возвращается твой муж?

– Завтра вечером, – не моргнув глазом, сообщила Лена. – Владимир Михайлович, у меня к вам личная просьба.

– Валяй, – кивнул он.

– Горячий душ, чистое постельное белье, домашние тапочки и зеркало, – перечислила Лена, – да, еще одеяло с подушкой.

– Ладно, – кивнул он, – это не проблема.

* * *– Ну вот, Нинок, теперь мы с нее пылинки сдувать должны, она для нас – что-то вроде золотого ключика. Помнишь сказку про Буратино?

Сильные теплые руки плавными движениями растирали волосатую спину Кудряша. Под седым пухом просвечивал красивый, наколотый разноцветной тушью собор с тремя куполами.

– Знаешь, киска, что я понял, когда она мне все рассказала? Не знаешь, даже не догадываешься! – Он с кряхтением перевернулся на спину, поймал Нинины руки и, стиснув крепкие запястья, притянул девушку к себе.

Ее ласковое лицо оказалось совсем близко. Светло-русые прямые волосы щекотно коснулись его плеча.

– Старею я, вот что, – выдохнул он в ее мягкие, немые губы, – поцелуй меня.

Она смотрела на него и не шевелилась.

– Ну, киска, давай, начни сама, притворись хоть разок. Тошно мне сейчас…

Она выскользнула из его рук и стала спокойно расстегивать пуговицы длинной шелковой блузки.

– А потому мне тошно, Нинок, что лет десять назад я бы своими руками, по честному воровскому закону, прикончил бы гада, – продолжал он, наблюдая, как падают на ворсистый ковер блузка, узенькая джинсовая юбка, прозрачно-телесный комочек колготок, – таким, как он, нет места на земле, а в зоне – тем более. Шесть девок! В зоне и одной не прощают, опускают сразу.

Нине было зябко стоять голышом. А он все говорил.

– Знаешь, сколько стоит их концерн? – Он даже зажмурился. – Все будет мое! Все, до последней копейки. Они отдадут, не рыпнутся. Как узнают, кто у меня здесь под замком сидит, так сразу и отдадут. Они ведь не суда боятся, не прокуратуры. Они боятся позора, который хуже смерти.