Легкие шаги безумия

Все было у меня на глазах. Девочка экстра-класс, даже завидно. Только одного я не просек, неужели твой профессор считает себя таким неотразимым? Он ведь принял все за чистую монету.

– Он просто жутко общительный. Ну и, конечно, ему хочется приключений. А тут – такая красотка. Некоторые мужички чем старше становятся, тем легче и охотней верят в бескорыстные и романтические намерения юных красавиц. – Я думаю, она не станет его разочаровывать и не возьмет с него денег, – глубокомысленно заметил Саша. – И ты сам повезешь Майкла к ним в лапы, к бандитской подсадной утке? – нервно усмехнулась Лена.

– Ага, конечно, прямо к ним в лапы я, злодей-сводник, и повезу твоего драгоценного профессора. – Саша обиженно поджал губы. – Чего ж ты так нас не любишь? За что же такое недоверие? Ну шевельни мозгой-то хоть немного, умная ты наша!

– Ладно, уже шевельнула. Вы хотите через нее вычислить…

– Уже вычисляем.

– Наверное, вы говорите о том, что я – старый плейбой? – подал голос Майкл.

– А о чем же еще? – хмыкнула Лена.

По дороге они остановились у небольшого рынка и купили букет белых роз.

Дом ветеранов находился на окраине Тобольска. Это было пятиэтажное кирпичное здание, напоминавшее больницу или школу. У входа их встретил вооруженный охранник.

– Вы к кому?

– Мы к Градской Валентине Юрьевне, комната номер сто тридцать.

– Документы какие-нибудь есть? Лена протянула свое журналистское удостоверение и синий паспорт Майкла.

– Это чего, иностранец, что ли? – поднял брови охранник.

– Профессор из Америки.

– Проходите, – кивнул охранник и отдал документы, – второй этаж, по коридору налево.

Коридор был застелен толстой ковровой дорожкой. На подоконниках стояли горшки с цветами. Было чисто и странно тихо. По дороге им не встретилось ни души.

– Да-да, войдите! – ответил на их стук в дверь бодрый старческий голос."

"Было удивительно увидеть в таком казенном заведении совершенно домашнюю, очень уютную комнату: круглый стол посередине, книжные полки от пола до потолка, небольшой старинный секретер с новенькой пишущей машинкой «Унис» и аккуратной стопкой рукописей, низкая, накрытая огромной вязаной шалью тахта, изящная этажерка конца прошлого века, а на ней – проигрыватель для пластинок образца шестидесятых и пластинки в два ряда.

Валентина Юрьевна почти не изменилась, та же белоснежная, аккуратно постриженная и уложенная седая голова, та же шелковая блузка с круглым воротничком и небольшой брошкой у горла. Она стала еще худее, и в лице ее появилось что-то трогательно-детское. Лена давно заметила, что у глубоких стариков, сумевших прожить огромную жизнь, не озлобившись, не потеряв рассудок, сохранив ясный ум, лица становятся детскими.