Леди полуночи

Мне кажется, ее звали Сара Негоциант.

Торн проиграл борьбу с собой: запрокинув голову, принялся хохотать как сумасшедший и все никак не мог успокоиться.

– Ну хоть что-то пробило броню твоего самообладания, – заметила Кейт, явно довольная. – А то я уже отчаялась услышать, как ты смеешься. А вот это ожидаемо. – Она дотронулась до его щеки. – У тебя вот тут ямочки. Успокой меня: скажи, что Сара их не видела.

Торн взял ее ладошку и кончиками пальцев провел по буквам.

– Это вовсе не инициалы. Буквы означают «совершенно неуправляем». Так метили солдат, которых изгоняли из армии за уголовные преступления.

– За уголовные преступления? А что ты натворил?

– Лучше перечислить то, чего не натворил. Там было и мародерство, и воровство, и участие в драках, и отлынивание от выполнения долга, неподчинение – все за исключением изнасилований, убийств и дезертирства. Но мне вменили в вину именно это, последнее. И правительство его величества сделало все, чтобы выбить и вытравить из меня все человеческое. Меня отправили без оружия на поле боя, и с этого момента для меня все перестало иметь значение. Во мне не осталось никаких понятий о верности, чести или морали. Я действительно в большей степени был животным, чем человеком.

– Но ты исправился. И остался в армии. Иначе никогда не появился бы у нас, в Спиндл-Коув.

– Меня комиссовали и отправили к лорду Райклифу, в то время еще подполковнику. Он должен был решить, что со мной делать: отправить в тюрьму, на виселицу или куда похуже, – но когда взглянул на меня, решил, что глупо отпускать такого способного и сильного солдата, поэтому оставил меня при себе в качестве денщика, а по существу – камердинера.

– Ты не представляешь. В первый раз за многие годы мне доверяли целиком и полностью. Мы с Райклифом почти ровесники, но он был отличным командиром и совсем не походил на моего сержанта: заботился о своих людях, гордился нашей миссией. Я многому у него научился, стал понимать, что выполнить задание, пусть даже мелочь какую-то, на совесть – благородно: например, крахмалить воротнички, штопать или пришивать пуговицы. Но главное – сапоги.

– Для него сапоги были важнее всего. Иногда мне казалось, что даже важнее самой жизни. Это ведь пехота. Каждый день, с утра до вечера, мы шли маршем, окапывались, сражались. К ночи сапоги у него были все в грязи, дерьме и крови, и я как раб часами чистил их, наводя блеск. Утром он смотрел на них и понимал, что жизнь продолжается. Покончив с его сапогами, я принимался за свои и не ложился спать до тех пор, пока они не начинали сиять.

Я не так был предан армии или самой Англии, как ему. Или, может, его сапогам. Когда он получил ранение в колено, я не дал ему потерять ногу: ни ногу, ни сапог, – иначе моя жизнь наполовину лишилась бы смысла.