Леди не по зубам

Рёв движка стал удаляться, улетать вдаль, пока совсем не затих.

Не нужно было быть аналитиком, чтобы понять: разбив стекло собственным телом, Викторина выскочила в окно и угнала Мальцевский мотоцикл вместе с его рубашкой, висевшей на руле.

– Ушла! – простонала Беда. – Эта сволочь от нас убежала! – Включив мобильник, она посветила в скалившийся осколками оконный проём. Со стороны улицы к окну подошёл Дэн.

– Дьявол, а не баба! – задохнувшись, сообщил он. – Я её догнал и за подол поймал! – Он протянул руку с зажатым в ней куском тёмной ткани. – Но она вырвалась, вскочила на мотоцикл и умчалась!!

– Какой идиот оставил ключи в замке зажигания?! – заорал я.

– Как выиграл, так и оставил, – испуганно пробормотал Мальцев."

"– Дьявол, а не баба!! – повторил Дэн, забираясь в окно и усаживаясь на подоконник.

– Эй, я что-то пропустил?! – заспанным голосом спросил Сазон. – Кто преступник-то?!

– Шерше ля фам, – задумчиво сказал Адабас и добавил: – Только не трясите меня за грудки, чтобы узнать, откуда мне известно расхожее французское выражение!

– Она ушла! – взвыла Беда. Я обнял её в темноте, уткнулся носом в затылок, хотел что-то сказать, но голова после очередного удара снова болела, и слова утешения никак не шли мне на ум.

– Да не переживайте так, Элла, – сказал за меня Герман Львович. – Далеко она не уйдёт, так же как и её драгоценный Марик! Правда, коллега?

– Точно! – радостно откликнулся Дэн. – Ориентировочку в сводочку и – стоп, Викторина! – Серб довольно захохотал.

– Так всё-таки, кто преступник-то? – опять заорал дед. – Очкастенькая?

– Очкастенькая, – вздохнул Елизар. – А я ещё думал, не влюбиться ли мне в неё?

– Вот всегда говорил, что баба должна быть толстая, добрая и безработная! – отозвался Сазон. – Наливай! – распорядился он.

– А налью! – оживился Мальцев и загремел посудой, наполняя в кромешной тьме стаканы спасительной водкой. – Нет, друзья, я всё-таки должен спеть вам! И спою!! И никто меня больше не остановит!

– Нет! – гаркнул дед. – Нет, цуцик, и нет!! Устал я от твоего искусства…

– А я не устал! – сказал вдруг Герман Львович. – Я не устал и требую песен.

В темноте было видно, как Мальцев встал и поднял стакан.

– Гимн России, – торжественно объявил он. – Исполняется впервые. Слова и музыка мои, бля!

И тут, в этой чёртовой дыре, опять дали свет.

Алтайская женщина на кухне радостно матюгнулась.

– Да здравствует Родина Вани Сусанина,Невского Саши, Иосифа Сталина,– дурным голосом запел Мальцев, сбиваясь на речитатив. Янка на его плече пошатнулась, округлила глаза и огляделась с явным желанием куда-нибудь спрыгнуть. Рон, до сих пор относившийся к обезьяне с показным равнодушием, вдруг с интересом посмотрел на неё и облизнулся, роняя на пол слюну.