Лебединая песня. Любовь покоится в крови

— Дорогой Адам, ты думаешь, что все согласятся уйти, если не уберут Эдвина? Даже у меня нет особого желания разрывать контракт. Потому что каждый День хочется кушать. Так я устроена.

Наступило молчание, которое нарушил Карл Вольцоген:

— Для этого дурака искусство ничего не значит. Он заявляет, что заботится о верной интерпретации произведения Мастера, а на самом деле думает только о себе. А я встречался с великим композитором в Байройте, мне было тогда четыре года, но помню все, как будто это случилось вчера. Мастеру оставался год до кончины. Он был задумчив, но посмотрел на меня добрым взглядом и сказал…

Дальше присутствующим пришлось в который раз выслушать эту историю. Они симпатизировали Карлу в его восторженном преклонении перед Рихардом Вагнером, но всему есть предел. Тем более постановка оперы была на грани срыва. В результате разговор быстро перевели на проблему с Шортхаусом.

— А что ты скажешь, Джон? — спросила Джоан, поворачиваясь к Барфилду.

Тот громко закашлялся. Он ел имбирное печенье из стоящего на столе бумажного пакета, и крошка попала ему не в то горло.

— Мне кажется, выход тут может быть только…

— …к чрезвычайно эффективным ядам причисляют также ортофосфат цинка, — донеслись с соседнего стола слова темноволосого.

Барфилд смутился. Сосед своим замечанием попал в точку.

— Я хочу сказать, — осторожно проговорил он, — что Пикоку, видимо, придется уйти. — В ответ на бурные протесты он замахал руками: — Я все понимаю. Да, это не по-божески и даже отвратительно. Но как еще можно разрешить подобный конфликт?

— Конфликт можно разрешить с помощью ортофосфата цинка, — невозмутимо возвестила Элизабет.

— Прекрасный вариант, — мечтательно произнесла Джоан. — И хорошо бы отравить его не насмерть, а только чтобы он не мог петь.

Предложение всех позабавило. Они пошутили, поговорили о том о сем, не касаясь больше конфликта Шортхауса с дирижером. Было ясно, что ничего путного придумать сейчас они не смогут. В девять часов компания начала расходиться. Адам с Элизабет и Джоан отправились в «Булаву и скипетр».

В начале двенадцатого, когда Элизабет была уже в постели, а Адам раздевался, вдруг обнаружилась пропажа бумажника. Он вспомнил, что расплачивался за выпивку мелочью, которая собралась в кармане, а бумажник не доставал.

— Кажется, я оставил его в гримерной. Придется идти.

— А может, он полежит там до завтра? — сказала Элизабет.

Адам в очередной раз восхитился ее красотой. При свете прикроватной лампы она сейчас была особенно хороша.

— Нет, придется сходить. Так будет спокойнее. В нем довольно приличная сумма.

— А разве театр на ночь не запирают?

— Запирают, конечно, — ответил Адам, начиная одеваться. — Но там есть ночной сторож, старик. Надеюсь, он еще не спит.