Льдинка

Правда, радость была омрачена другим. Яна, Антон… Он уже не тешил себя иллюзиями и догадывался, что Антон, один из лучших его друзей, по всей видимости, останется здесь. Ему было невыносимо тяжело думать об этом, но он привык реально смотреть на вещи. Сегодня Антон признался ему (он с трудом понял его, так как зубов у его друга почти не осталось, а рот втянулся внутрь, образовав жуткие морщины, молодой старичок, прошу любить и жаловать), что он уже не может самостоятельно передвигаться. В туалет он ходил исключительно ночью, и то на четвереньках, но сейчас Тима даже думать не хотел об этом… Лишь бы продержаться… лишь бы…

Прошел еще один день. Злате становилось хуже. Тима не верил в высокую температуру и простуду. Оставалось напрячь воображение и представить, какая участь ей уготована, но Дильс и слышать ни о чем не желает. Тима его понимал. Не хочется думать, что твоя жена медленно угасает, а ты ничего не можешь с этим поделать, только в тупом бессилии наблюдаешь за ее страданиями.

Тух-Тух с ними больше не разговаривал. Он перевязал себе ногу, вытащил спальный мешок наружу и спал там. И при этом он постоянно чесался. Тима не знал, какая напасть свалилась на него, да и не очень-то хотел знать. Может, он завшивел (хотя откуда тут вши?) или это просто от грязи.

Тима потерял счет времени – у них у всех вдруг, как по команде, встали часы. Это было хуже всего, но Тима все равно периодически проверял паутину. Она продолжала тускнеть, но все еще обжигала.

Артур вроде успокоился насчет пещеры. Только иногда его лицо становилось таким странным и загадочным, будто он только что узнал какой-то страшный секрет, но даже под пытками не будет с кем-либо делиться им.

Топливо закончилось. Печки стояли ледяные и с укором смотрели на суетящихся людей, которые постепенно замерзали. Тиме вдруг пришло в голову, что, наверное, через пятьсот лет какая-нибудь экспедиция обнаружит здесь их замороженные тела. Ха-ха.

Антон перестал разговаривать. Не хочет, но Тима подозревал, что, скорее всего, он не может. Однажды, когда он спал с приоткрытым ртом, Тима посмотрел, и его передернуло. У его друга десны были голые и розовые, как у новорожденного. Одна рука вылезла из спальника, и Тима не без содрогания увидел, что она превращается в клешню, пальцев нет, они срослись в какую-то уродливую культю.

Ночью (или днем? он не помнил, часы все равно встали) Тима услышал какой-то шорох. Вылезать было лень, тем более последние дни они все находились в каком-то полусонном состоянии, но любопытство все же оказалось сильнее. Он вышел наружу, щурясь.

Это была Злата. Она брела к выходу, как столетняя старуха, и спотыкалась на каждом шагу.

Тима позвал ее.

– Тима? – прошептала она. Когда она обернулась, он услышал едва различимый хруст.

– Ты куда?

– Ухожу.