Лазоревый грех

Ты не хуже меня знаешь, Жан-Клод, что Ашеру нельзя позволять подчинять мозг каждой жертвы. Иначе за ним будет бегать парад обезумевших от любви кретинок.

Насчет обезумевших от любви кретинок мне не понравилось, но я не стала возникать. Мы сегодня побеждали. Когда побеждаешь, не вступай в споры.

— Пусть все так, Белль, но Ашер восстановил свое великолепие. Мы более не имеем нужды в тебе, поэтому ты и твоя свита должны покинуть нашу территорию до завтрашней ночи.

— И ты действительно всех бы нас перебил?

— Oui.

— Моя месть была бы страшной.

— Non, Белль. По законам Совета ты не можешь наказать другого Sardre de Sang, как могла бы наказать вампира своей линии. Твоя ненависть была бы страшной, но твоей мести пришлось бы подождать.

— Нет, если глава Совета согласится на мое отмщение.

— Я касалась ее, Белль, ее не волнует твое отмщение. Ее не волнуешь ни ты, ни я, ни вообще кто бы то ни было."

"— Мать спит очень давно, Анита. Когда сон кончится, она может выйти из Совета, чтобы уйти от дел.

Я рассмеялась, и не радостно.

— Уйти от дел! Вампиры на покой не уходят. Они умирают, но никогда не уходят от дел.

Не то чтобы что-то отразилось у нее на лице — скорее в неподвижности плеч, в движении руки. Не знаю, что дало мне возможность это увидеть — сила Ашера или еще что-нибудь. Но я увидела, и мне пришла в голову чудесная, пугающая догадка.

— Ты хочешь ее убить. Ты планируешь убить Изначальную Тьму и самой стать главой Совета.

С совершенно непроницаемым лицом она ответила:

— Не говори абсурда. Никто не нападает на Милосердную Мать.

— Ага, я знаю, и для того есть очень веская причина. Она тебя убьет на фиг, Белль. Подомнет, как каток, и раздавит, ничего не оставив от тебя.

Она попыталась, но не смогла скрыть надменности. Наверное, если ты живешь дольше, чем Христос мертв, то нельзя не нажить себе надменности.

— Если ты объявишь кому-либо войну, Белль, то, поскольку я Sardre de Sang в своих правах, ни я, ни мои люди не придут на твой зов. Здесь ты не получишь помощи, — заявил Жан-Клод.

— Помощи от вас, мои ma petite catamites? Я найду других мужчин для выполнения ваших функций. — Она развернулась, зашелестев юбками Мюзетт. — Идемте, мои крошки, отряхнем от ног своих прах этой провинциальной дыры.

— Одну секунду, госпожа моя. — Это был голос Валентины. Она присела в очень низком реверансе, шелестя накрахмаленным платьем. — Бартоломе и я уронили свою честь из-за поступка Мюзетт.

— И что же, крошка?

Валентина осталась склоненной в реверансе, будто могла держать эту позу вечно.

— Мы просим твоего соизволения остаться и загладить нашу вину перед оборотнями.

— Non, — ответила Белль.

Валентина подняла глаза на нее:

— Они подверглись насилию, как я когда-то, и я разбередила их раны. Я молю о разрешении остаться и залечить их.