Наставники Лавкрафта

Но его рассказы о привидениях весьма отличны от писаний упомянутых авторов, хотя бы уже потому, что писателя интересует сам феномен непознаваемого, воплощенный в привидении, а вовсе не головокружительные приключения героя. У Джеймса тайна так и остается тайной, читателю так никто и не объясняет, что именно произошло. «Есть многое на свете», – цитируя «Гамлета» Шекспира, в одной из новелл устами своего героя говорит писатель. Эта фраза нечто большее, нежели цитата из классика. Она имеет ключевое значение. Произошло – и это главное. Финал остается «открытым». В этом смысле Джеймс ближе к традиции, представленной Э. Дансени, Дж. Ш. Ле Фаню, а затем и Г. Лавкрафтом, также в значительной степени имевшей викторианские корни.

Но, указывая на очевидные викторианские истоки М. Джеймса-литератора, не следует забывать и о более ранней традиции Г. Уолпола, А. Радклифф, М. Г. Льюиса. XVIII век присутствует в большинстве рассказов писателя, создает атмосферу, полноправно вторгается в повествование. Это проявляется не только в том, что писатель вообще явно неравнодушен к восемнадцатому веку – действие многих его рассказов развивается в эту эпоху, – но и в том, что «готика» восемнадцатого столетия во многом определяет стилистику и колорит его короткой прозы. Тайники, загадочные послания и надписи, таинственные совпадения, «оживающие» скульптуры, картины и древние фолианты, и, конечно же, привидения – типичные «персонажи» рассказов Джеймса. Важным сюжетообразующим компонентом новеллы являются и элементы эпистолярного жанра, широко используемые писателем. В то же время неизменной составляющей поэтики его «страшного» рассказа является и ирония. Но ее источником не могла быть «готическая» традиция. У иронии Джеймса следует искать иные корни.

Во-первых, есть все основания предположить, что одним из источников иронии писателя могла быть сама эпоха. Не следует забывать, что Джеймс писал и творил в самом конце XIX – в первой трети XX века. Современный писателю читатель уже не мог всерьез принять тех «правил игры», которые воспринимались как вполне естественные на исходе XVIII – в начале XIX века.

Во-вторых, вполне логичным будет предположение, что ирония в прозе писателя может иметь и романтические корни. Этому не противоречит жанровый ареал, разрабатываемый Джеймсом – «страшный» рассказ, «рассказ с привидениями», «мистическая новелла» и т. д., – то есть именно тот спектр жанровых модификаций новеллы, который усиленно и повсеместно, независимо от национальной принадлежности, разрабатывался романтиками. В пользу этого предположения говорит и та особенность, которую сообщает новелле фигура рассказчика. Надо сказать, что в большинстве новелл Джеймса нет деления на автора и рассказчика.