Наставники Лавкрафта

Я осталась как твой друг, ты меня очень интересуешь, и я тут побуду, пока не удастся найти что-то более подходящее для тебя. Ничего удивительного в этом нет. – Голос мой дрогнул, и я не смогла с ним справиться. – Помнишь ли ты, как я пришла и сидела на краю твоей кровати в ночь, когда была буря, и сказала, что ради тебя готова сделать все на свете?

– Да, да! – Он нервничал все заметнее, и ему тоже приходилось следить за своим тоном; но ему это удавалось лучше, чем мне: вопреки своей серьезности, он засмеялся, притворяясь, будто мы просто по-дружески шутим. – Только вам это нужно было, чтобы я что-то сделал для вас!

– Верно, это отчасти так и было, – согласилась я. – Но ты же знаешь, что ничего не сделал.

– О да, – признался он с поверхностной легкостью, – вы хотели, чтобы я вам что-то рассказал.

– Именно. Прямо и открыто. О том, что было у тебя на уме.

– Ага, значит, вы остались все-таки ради этого?

Говорил он весело, но я улавливала едва различимую дрожь горячей обиды; но выразить свои чувства при этих слабых признаках его сдачи не возьмусь. Было так, словно сбылась моя заветная мечта, а я чувствую лишь удивление.

– Ну что ж, я тоже могу открыть свою душу: да, такова была моя цель.

Он замолчал надолго, и я предположила, что он готовится опровергнуть ту идею, которой было обусловлено мое желание; но сказал он наконец иное:

– Вы хотите здесь… и сейчас?

– Самое подходящее место и время.

Он обеспокоенно огляделся, и я уловила первый симптом приближающегося страха – редчайший и такой необычный! Он как будто внезапно испугался меня, и это, пожалуй, можно было считать наилучшим результатом. Но при всем моем напряжении я напрасно пыталась стать суровой – и сама удивилась, как мягко, почти смешно прозвучал мой вопрос:

– Тебе так хочется снова выйти наружу?

– Ужасно!

Он героически улыбнулся, и это проявление мужества в ребенке было тем более трогательно, что он покраснел от боли. Он взялся за свою шапку, которую снял перед едой, и стал мять ее с таким видом, что я, почти достигнув желанной гавани, ужаснулась тому, что делала. Мое милосердие получалось каким-то извращенным: каким бы способом я ни добилась победы, это все равно был бы акт насилия, ведь я обрушивала бремя проступков и вины на маленькое беззащитное существо, которое поначалу открыло передо мной возможности прекрасного общения! Разве это не низость – создавать для такой замечательной личности атмосферу отчуждения и неловкости? Я полагаю, что оцениваю сейчас нашу ситуацию с той ясностью, которая тогда была недоступна мне, и словно вижу наши несчастные глаза, уже освещенные искрами предчувствия грядущей беды. Мы ходили кругами, мучаясь страхами и уколами совести, подобно борцам, не смеющим сойтись в схватке.