Наставники Лавкрафта

А с Майлсом вот что: он думает, что я побоюсь обеспокоить джентльмена, и видит, какую выгоду может из этого извлечь, но я покажу ему, что он ошибается. Да-да, его дядя услышит от меня немедленно (и раньше, чем сам мальчик, если понадобится), почему меня нельзя упрекнуть в нежелании подыскивать новую школу…

– И почему же, мисс? – нетерпеливо спросила Гроуз.

– Да по все той же причине.

Причин к тому времени накопилось уже так много, что моей бедной подруге немудрено было запутаться.

– Но… эээ… по которой?

– Вспомните о письме из его прежней школы.

– Вы покажете его хозяину?

– Мне следовало сделать это сразу же.

– О нет! – запротестовала миссис Гроуз.

– Я прямо заявлю ему, – продолжала я неумолимо, – что затрудняюсь заниматься этим вопросом относительно ребенка, который был исключен…

– А нам до сих пор неизвестно, за что! – вставила миссис Гроуз.

– За зловредность. А за что еще – если он такой умный, красивый, само совершенство? Разве он глуп? Неряшлив? Чем-то болен? Или груб? Он безупречен – так что остается лишь это; и в этом кроется ключ ко всей ситуации. В конечном счете, – добавила я, – вина лежит на их дяде. Как он мог оставить детей на произвол подобных людей!

– Да он на самом-то деле тех двоих и не знал вовсе. – Гроуз сильно побледнела. – Виновата я.

– О, вы не должны пострадать.

– Дети пострадать не должны! – горячо возразила она. Мы молча переглянулись.

– Что мне следует сообщить ему?

– Ничего не следует. Я сама сообщу.

– Вы намерены написать?.. – Я вспомнила, что экономка неграмотна, и осеклась. – Как же вы справляетесь?

– К бейлифу[18] обращаюсь, говорю, что надо. Он пишет.

– И вы готовы поведать ему нашу историю?

Вопрос прозвучал более саркастично, чем мне хотелось, и оказал на Гроуз сокрушительное воздействие. Слезы вновь заблестели в ее глазах.

– Ах, мисс, напишите уж вы!

– Обязательно, сегодня же вечером, – ответила я наконец, и на этом мы расстались.

XVIIВечером я дошла до того, что приготовилась начать. Погода снова испортилась, задул резкий ветер, и я долго сидела под лампой в своей комнате, рядом с мирно спящей Флорой, перед чистым листом бумаги, прислушиваясь к тому, как дождь хлещет по окнам и дребезжат стекла под порывами бури. Наконец я встала и вышла, взяв с собой свечу; пройдя по коридору, я остановилась у двери Майлса и прислушалась. Неукротимая одержимость заставила меня ловить любые признаки его бодрствования, и вот я уловила звук – но не тот, которого ожидала.

– Эй, вы там! – звонко позвал мальчик. – Заходите!

Веселый голосок во мраке! Я вошла со свечой и обнаружила его в постели, ничуть не сонного, но весьма благодушного.