Лапти

— Степка Хромой, вон кто!

— Ври! — вскричал Петька.

— Глаза лопни-и. Они с Митенькой и над кодексом торчали.

Прыгнул Афонька на телегу, взял вожжи, ударил лошадь и прокричал:

— Ничего я вам не говорил, а вы меня не видали!

— Ладно! — махнул Петька ему вслед. — Испугался.

Купались в глубокой выбоине. Вода была холодная, но Петька словно не чувствовал этого. Он шумно плескался, нырял, брызгался, фыркал. Скоро вода в выбойке стала так же мутна, как и его мысли.

Алексей ко всему отнесся спокойно. После купанья, когда Петька, что-то бормоча, все еще никак не мог попасть ногой в штанину, Алексей уже сидел на бугорке.

— Ты, говорят, с Наташкой крутишь?

Петька совсем не ожидал такого вопроса.

— Слухом земля полнится.

— Плюнь тому в глаза, кто говорил, — покраснел Петька.

— А кто бы, ты думал, передал мне?

Всех перебрал в уме, подумать не на кого. «Разве она?» — и решительно выпалил:

Алексей вопросительно посмотрел:

— А почему ты знаешь, что она сказала?

— Да потому, что она сама с тобой тоже…

— Тоже? — поймал Алексей. — Стало быть, правду говорила?

Петька спохватился, но уже было поздно.

— Чепуха! — стукнул он кулаком по земле. — Наташку я не люблю…

— Только часто поглядываешь?

— Она мне так просто… нравится.

— Ага, понятно. Расскажи-ка по душам.

И Петька рассказал все, как им с Ефимкой нравится Наташка, какой у нее характер, синие глаза, какой звонкий голос и какая она песельница. Все рассказал Петька: и как Ефимка уходил с ней вдвоем, а он один оставался, и как Лобачев Карпунька пристает к ней и ломает ей руки, и какая у Петьки бывает тоска.

От Левина Дола виднелись леонидовские гумна с редкими ометами прошлогодней соломы, не раз перемытой дождями, обдутой сквозным ветром и дочерна прожаренной солнцем. Кое-где, то скособочась, то накренившись, одиноко торчали пустующие сараи. Многие из них без крыш, иные ощерились голыми скелетами стропил.

Вправо стена гореловского леса, наполовину вырубленного, рядом в тополях синяя церковь. Кресты на ней пошатнулись, словно кто-то ударил по ним оглоблей, и вся она облезла, облупилась.

При въезде в улицу, где стоят бедняцкие избенки, — кладбище. Кроме могил да трех ветел, ничего не видно на этом последнем и неминучем убежище человека. Давным-давно порублены кресты на растопку самогонных аппаратов, растащены кладбищенские ворота.

Алексей с Петькой прошли на опушку леса, а там тропинкой направились на гумна второго общества.

Бабы мелькали в коноплях. Они брали посконь.

— Которой межой идти-то к нему?

— Вот по этой, — указал Петька на узкую тропку. — Видишь, во-он раскрытый угол избы. Его хоромина.

Еще с самого гумна уже слышалась чья-то звонкая ругань. Лишь подойдя к огороду, где кончались конопли и начинался картофель, увидели они двух баб.