Лапти

— Дадут, что ль, мне муки?

Алексей, бросив писать, оборачивается к нему, говорит спокойно:

— Вот, дядя Осип, мало, что на тебя пальцем показывают как на лодыря, ты еще работать нам мешать пришел. Сколько всего хлеба получил?

Осип подсчитывает на пальцах. Два раза на каждой руке отложил.

— Не работавши, уже получил двадцать пудов. Подсчитай, сколько трудодней.

Вынимает трудовую книжку дочери:

— А твоя книжка где? Сына, жены?

Осип прячет книжку за пазуху, смотрит на мужиков, ищет у них сочувственного взгляда и вдруг восклицает:

— Грыжу у меня забыли?!

— Слышали. У жены тоже грыжа? И у сына? Все четыре работника. Стыдно вам есть дочернин хлеб. Вы его весь забрали.

— А что край пишет? — напоминает Осип.

— Сходи в правленье, — советует Алексей. — Я хлебом не распоряжаюсь.

— Опять в правленье. Загоняли человека.

В окно светит солнце, ветер качает тополь, осыпая с него последние листья. На лужайке бродит пестрая телка. Прогремела телега, подняв пыль. Люди снуют то к магазину кооперации, то к правлению колхоза. Около правления тележка чья-то стоит.

Осип и группа мужиков — за ним. У кооперативного склада — бочки с керосином, весы. Продавец отпускает керосин. Синяя скособоченная колокольня церкви. Креста уже нет, на древке алый флаг.

В правлении почтальон. Передает пакет Алексею. Пакет по форме знакомый — из райкома. Хотел вскрыть, но, как муха, заныл Осип. Посмотрел на него, крикнул счетоводу:

— Александр Иваныч, почему вы Осипу хлеба не даете?

— Какому Осипу? — будто не знает Сатаров и толстым карандашом трет переносицу.

— Ах, этому! Тебе, значит, хлеба? — переспрашивает Сатаров.

— Да, хлеба, — говорит уже Осип. — Всем дали, мне… отказ.

— Читай, — и указывает на черную доску.

— Зрение у меня слабое и грыжа.

— Грыжу, можно удалить в два счета. Хошь, перочинным ножом вырежу?

Кто-то вслух читает фамилию Осипа на черной доске, а он свое:

— Бабе квашню ставить пора — муки нет. Вот люди какие!

— Сколько тебе? — спрашивает Сатаров.

— Четыре пуда пока, — быстро отвечает Осип и разворачивает широкую пасть крапивного мешка.

— Войдет ли? — кивает счетовод на мешок.

— Не донесешь ты. У тебя грыжа.

Растопыривает мешок еще шире, смотрит в него, будто хочет туда дунуть.

— Вдруг лопнет? — спрашивает он.

— Баба починила, — говорит Осип, — а смех твой… это что же… Опять над бедными смех?

— Скажи, на какой глас распевается «душе моя, восстани, что спиши?..»

— На шестой, — не задумываясь, отвечает Осип.

— Дальше какие слова?

— «Конец приближается и нужда ти молвити».

— Подходяще, — хлопает Сатаров по ляжкам, — «Конец приближается и нужда…» Спала твоя душа под кустом, проголодалась и с мешком за мукой пришла.

— Будет тебе, — сердится Осип. — Пиши ордерок на четыре пуда.