Лапти

Мое дело тут сторона. Меня зазря суд в то время трепал.

Алексей обратился к Лобачеву:

— Скажи, Семен Максимович, давал тебе Дмитрий мышьяк?

— А то разь нет? — быстро ответил Лобачев и, сняв картуз, отер лысину.

— Теперь расскажи, старик, как вы склад кооператива жгли.

— Лучше я сам расскажу, — решился Митенька, — а то опять наговорят на меня. Юха тут наболтала много, а я человек правдивый и прямо заявляю, в этом деле нет моего участия. Склад сжег Абыс. Было это дело осенью, ночью. На плотину отправились Карпунька с Хромым, к складу пошел Абыс.

— Сам Абыс решился или кто его научил?

— Как бедняку не было Абысу резону вред власти приносить! Но пьянство — это абсолют.

— То есть как — пьянство абсолют? — не понял Алексей.

— У Абыса внутри червяк сидел.

Снова поднялся шум и злой смех. Но Митеньке было не до того. Облизывая сухие губы, он выкрикнул:

— Червяк вас рассмешил? Мозгов у вас не хватает. Алкоголь — вот червяк. И напитка он требовал, а денег Абысу где взять? И давал ему деньги вон… — неожиданно указал на растерявшегося Лобачева.

— Ты что все на меня да на меня сваливаешь, черт? А сам через мои руки сколько передал? — озлобился и Лобачев.

— Успокойся, старик, — заметил Алексей, — ты свое тоже скажешь.

— А если твоя сноха наплела три короба, я молчать буду? — прищурился Митенька. — Вы сговорились, чтобы конец положить и все на меня свалить. У кого Абыс брал бурав провернуть дырку в стене кооператива? В чьем керосине мочил паклю? Сам ты где был в то время? Головой качаешь. Скажи, Минодора, где Лобачев стоял?

— Покойник говорил — на крыльце будто.

— Митрий, в крыльце стоять запрету никому нет, а буравом орудовал ты.

— Адиёты! — вдруг закричал Прокоп. — Душевно сознавайтесь, а то я начну.

Неожиданному выкрику Прокопа зааплодировали. Знали, он человек молчаливый, а тут вдруг сам вызывается. Не дожидаясь, когда ему дадут слово, он подошел к Митеньке, отвел его к скамейке и усадил.

— Отдыхай, адиёт, моя очередь. Можно мне по чистоте сердца?

— Говори, как хочешь, — разрешил Алексей.

Прокоп мрачно посмотрел в зал. Черная борода его казалась гуще. Потом снял шапку, которую носил зимой и летом, положил ее на стол и ударил кулаком себя в грудь.

— Как перед истинным богом, темная моя душа и великий на ней грех. Простите, Христа ради, — совершенно неожиданно стал он на колени. — Как в древние времена всенародно преступники каялись, и я открываю вам сердце.

— Встань, Прокоп, — смутился Алексей.

— Нет! Буду стоять на коленях и глядеть народу в глаза. Мучает меня грех, и места в природе не найду. Каждый кустик и травка глядят на меня и качают головами. Издетства люблю я природу, и думы мои никому неведомы. Диву давался, какой же господь бог мудрец, но теперь начинаю и тут терзаться искушением.