Лапти

— Полагин, возьму тебя в таком преспокойствии, что даже закурю. Хошь, угощу?

— Угости, сука, — добавляет он последнее слово как оскорбление. Но меня смех берет. Вынимаю две папироски, одну — себе, другую — ему. Дал прикурить и говорю:

— Бери да помни. Хоша ты сейчас совсем в смешном положении, но я свое благородство тебе оказываю.

А Еремей курит, и ежели со стороны поглядеть — просто высунулся мужик из окна подышать воздухом.

— Простудишься, Ерема, — смеюсь я, — сдавайся.

— За папироску тебе, гаду, спасибо, но только сдаваться не буду. Берите силой.

— Возьмем и силой, — обещаюсь я и шепчу председателю колхоза: «Неси торпище».

— Скажи, Еремей, зачем ты бросился бежать через окно, ежели у вас есть дверь?

— Вы в дверях стояли, — отвечал он.

— Не про то я тебе. Намек на пропажу колхозных коней делаю. Ежели бы ты не был виноват, чего бежать?

Председатель бросил мне торпище. Еремей догадался.

— Дожил ты, Еремей, до позора, — говорю ему. — Миг удовольствие одно окрутить твою лохматую голову торпищем, взять тебя голыми руками и при всенародном миновании положить на телегу да в район отвезти. Акула ты, Еремей, рыба такая в море есть, очень ядовитая. Сдавайся, не пускай себя в позор.

— Руки связать добровольно даешь?

— Даю, — и кричит Евдохе: — Баба, кинь вожжи, сдаваться хочу.

А баба вместо вожжей сует ему в окошко чересседельник с медным кольцом. Взял он ременный чересседельник за конец и давай размахивать.

— А вот теперь попробуй подойди.

— А-а-а, — рассвирепел я, — с тобой по-благородному, а ты чересседельником, как индюк соплей, размахиваешь! Ну-ка, мужики, обращаюсь я, — растягивайте торпище, ловите акулу в сеть.

Принялся он отбиваться, да нет! Закрутили ему башку и руки вместе с чересседельником. Удобная получилась кукла. Хрипит, ругается и раскачивается в окне.

Пошли в избу. Вожжами поймал его ноги, закрутили. Мумия с головы до ног, и надо эту мумию от оконной рамы ослободить. А как? Ни взад ни вперед. И догадался тогда я:

Евдоха подумала — убивать будут, недуром закричала. А я ей:

— Гражданочка, безоружных убивать мы не имеем права. И ты, как жена старого вора с дооктябрьским стажем, обязана это знать.

Успокоил я бабу, взял топор, разогнул гвозди с наружной стороны, и вытащили мы Ерему вместе с рамой. Даже стеклышки не разбили. И сам он не стал брыкаться. Сняли мы с него раму, бережно вставили на место, а самого, связанного, и отвезли в район. И чудно, сразу перестали у меня зубы болеть…

— Много ты за свою службу произвел арестов? — спросили милиционера.

— Много не много, только люблю, чтобы препятствие было. Я ведь боевой. Силы во мне избыток, а злобы нет. Вот смеюсь я все… Смешливый зародился. «Лапоть» люблю читать.

Вошли два мужика. Оба из деревни Пунцовки.