Лапти

Зимой вступили в колхоз, а потом сбежали?! Митеньки послушались.

— Не сознали мы… до этих пор не сознали! — кричала Устя.

— А если не осознали, зачем же сюда пришли? Пусть, кто не осознал, идет домой и подумает. И пусть помнит, что комитет взаимопомощи при колхозе совсем не нужен будет. Мы его закроем.

Раздался звон колокола. Улица сразу ожила. Из домов торопливо выбегали колхозники и направлялись — кто к конюшне, кто к сеялкам и плугам. Афонька, убегая, крикнул:

— В поле ехать мне, а вы под ногами путаетесь!

Собезники постояли еще, поругались и лениво зашагали домой.

Вечером Сатаров устало брел домой. По широкой улице третьего общества, распевая, ходили девки; озоруя, шумели ребята; играла гармонь.

Шел Сатаров медленно, — было тепло, пахло сиренью из палисадников, — вполголоса напевал «Двенадцать разбойников». У переулка с визгом обогнала его орава девок. Две, бежавшие последними, озоровато толкнули его.

— Куда вас несет? — крикнул им вслед.

— К Бурдину жена приехала! — откликнулись девки.

«Вон что», — приостановился счетовод.

Возле избы, где квартировал Бурдин, толпа народу. Сатаров хотел было пойти прямо в избу, да раздумал и решил постоять в толпе, послушать, что будут говорить. Из окна, возле которого теснились девки и бабы, Сатарову видна была лишь низко подвешенная лампа, самовар да чья-то тень. О том, какая жена у Бурдина, Сатаров мог узнать только из разговоров девок, баб, парней и мужиков.

— Сухопарая. Носик остренький.

— А платье-то какое.

— Ласкается, зубки щерит.

— Ма-атушки, никак целуются?!

— По плечу ее гладит.

— Разь как наши: дура — и в морду!

— Девчонку ему привезла!

— Ах, прорва, в щеку поцеловал!

Парни были недовольны:

— Ну и выбрал — поджарую.

— Может, лучше не нашлось.

— В Москве, слышь, глаза в разные стороны разбегаются.

— Гривка-то вроде стрижена?

— Теперь осядет у нас надолго.

Приезд в деревню нового человека — событие важное. И до тех пор, пока новичок не обживется, не разглядят его, не изучат характера, пока не поговорят с ним несколько раз, бывает, даже поругаются, — до тех пор он не будет оставлен в покое. Всюду, где бы ни был или куда ни шел, на него будут устремлены взгляды, и он станет предметом различных пересудов.

Легкая перебранка из-за каких-то пустяков произошла на третий день вечером. Бурдин больше молчал, он торопился на заседание. Кроме того, хорошо знал, что если начнет в чем-либо перечить, то неминуема целая ночь с криками и слезами жены. За эти несколько месяцев, прошедших со дня его приезда из Москвы, он успел забыть о своей не особенно удачливой семейной жизни. Забыл о ссорах и пререканиях с женой, упреках ее, — все плохое забыл Бурдин.

Еще пять дней было затишье.