Лапти

Схватил сына за руку, втолкнул в сени и, указывая на потолок, затопал ногами:

— Бестолковщина! Лезь, подлец, лезь! Там возле трубы он валяется. «Ча-а-аво?» Оглох? Сто раз тебе кричать? Валек, говорю, возле трубы лежит. Сбрось.

Сорвал с гвоздя узду, снял хомут, обратал мерина, повел его к одинокой сеялке.

Сынишка подал валек. Покрутил его в руках, бросил наотмашь.

— Тащи к церкви! Бурдину. Скажи — отец… Да что ты на меня глаза-то вытаращил?

Запряг, прыгнул на ящик, хлестнул лощадь вожжой и без шапки — только борода развевалась — под улюлюканье изумленного Митеньки рысью погнал на большую, запруженную народом площадь.

…На трибуне, ярко освещенной весенним солнцем, стояла и произносила речь Сорокина Прасковья.

Косые лучи весеннего солнца резко оттеняли тощее лицо Фильки Чукина. Злобно дергая лошадей, он ворчал. За ним, покрикивая на свою пару, шел Митроха. Ему смертельно хотелось курить, а табаку не было. Да и у всех лежали в карманах пустые кисеты, и севальщики на каждом повороте у степи останавливали лошадей. За пять дней не досеяли более тридцати гектаров: вчера вечером правление колхоза записало им выговор. На черной половине фанерной доски полевод Сотин крупно вписал фамилию Чукина, угрюмо добавив на словах:

— Полынь ты горькая, а не групповод.

Филька не нашелся, что ответить, и долго стоял, ошарашенный…

Поравнялись со степью. На ней — сухая трава, на кромке между пахотой и луговиной твердой, как кость, чернобыл, бурый козлец и сухая дымчатая полынь. Один за другим выезжали на степь севальщики: кто приподнимал рычаги, а кто просто забрасывал вожжи, и лошадей пускали в степь. Сзади, дребезжа, тряслись сошники сеялок, бороздили жесткую траву, кротовые кучи и теряли по степи овес «Победа».

Севальщики полегли на бугре возле глубокой ямы и принялись сокрушаться о табаке.

Пели жаворонки, свежий ветер шевелил жесткий пырей. Носились запахи жирной земли, прелого навоза.

— Хорошо как, — задумчиво произнес Митроха. Вынул маленький псалтырь, оторвал клок бумаги, свернул цигарку. Раскрыл кисет. В нем не только табаку, — запаха не осталось. Вздохнув, взял пустую цигарку в рот и лег на спину.

— Полжизни отдал бы, только затянуться, — решил он.

— Верно, — согласился Лева. — А то, выходит, без дела сидим.

— Нет, без табаку сев не пойдет, — добавил третий севальщик. — Настроенья никакого.

— А черной доской нас не проймешь.

— Стой, братцы! — вдруг вскинулся Лева, сидевший на самой макушке бугра. — Кто-то из села едет.

— Не Бирюк ли? — приподнялся Митроха. — Вот лаяться будет.

— Отбрешемся, — успокоил групповод.

Начали всматриваться по направлению к дороге, но узнать, кто ехал, не могли.

— Кажись, не колхозник. Грива и хвост у лошади не обрезаны.

Неподалеку от севальщиков пахали плугари.