Лапти

Степан изумленно посмотрел на нее, быстро закивал:

— Да, да, как же. Помню, Паша… Весной это было, у церкви… Дождь еще тогда шел.

— В амбар тебя хотели кулаки запереть, — тем же спокойным голосом продолжала Прасковья.

— В амбар, в амбар… За контрибуцию. Кулаки.

Прасковья в той же задумчивости продолжала:

— А поп волосы драл. Больно ему хотелось распять тебя в церкви. Все кричал: «На кресте его, безбожника, на кресте!»

— С попа пять тысяч взяли.

— Хорошо это — на кресте?

— Распять? Ты бы все понял… нутром.

— Да, да, — машинально отвечал Степан. — Нутром… А как стал работать, и умом понял… Хотя и сейчас еще кое-что больше нутром.

Не видел Степан, как Прасковья тихо смеялась. Заметив, схватил ее за руку.

— Бают, хозяйка твоя жаловатца всем. Взасос, бают, целуетесь вы… Дочь у нее невеста, стыдно…

Изумленно вытаращив глаза на Прасковью, Степан закричал:

— Врет она, дура! Дура — хозяйка! Вот я ей… приеду…

— Побьешь? — спросила Прасковья.

— Выговор сделаю, — глухо пробормотал Степан.

Прасковья посмотрела на него чужими глазами:

— Говорить мне с тобой нечего. Поезжай.

— Нет, ты подожди, я уеду… Ты одно пойми…

— Давно поняла, — оборвала его Прасковья. — Людей ты стыдишься, на гумно меня позвал. Нет, ты на люди со мной пойди. Вот что они скажут, как они рассудят…

— Зачем на люди, Паша, какое им дело?.. Ты вот не даешь мне говорить…

— Чего говорить-то — аль не знаю? Разводиться хочешь? Разводись…

— Не развожусь я… Как было у нас хозяйство, так и будет… Я тебе помогать буду и приезжать буду, денег слать, ребятишкам кое-что… Чего же тебе еще надо?.. Ведь ты пойми: тебя я не могу взять в город, куда тебя там!..

— Чего же тебе надо от меня? — уперлась в него взглядом Прасковья.

Степан рвал из крыши соломинки, жевал их и выплевывал.

— Чтобы славы дурной про меня в селе не было. Ты будешь говорить всем, что, мол, не развелись, а так…

— Не обмануть, а сказать…

Взглянула Прасковья за сараи, за мельницы, на луг, вздохнула:

— Сказать? Что я им скажу? Может, тебя похвалить за это?

Близко-близко подошла к Степану и ласково, словно мать с сыном, заговорила:

— Слушай, Степа, слушай… хочешь жить с ней — живи. Я на шею не брошусь, за тобой не погонюсь. Только не забудь, ты четыре года вот в городе, а скажи, мешала я тебе чем-нибудь?.. Ты бросил нас одних, не помогал, и мы часто без куска хлеба сидели… Занимала я, по шабрам бегала… под работу брала, упрашивала. Петька чужих лошадей по вёснам пас на лугу, а хлеб приносили ему товарищи… Вот как мы жили, и я молчала — только теперь говорю… Вот и нынче ржи не ахти какие, — на поденщину буду ходить.