Лапти

«Спит, наверное, Наташка», — подумал он и вошел в сени.

Темно в сенях. Протянул было руку, чтобы взяться за скобу двери, и вздрогнул. Он явно услышал, — вернее, ощутил, — что в сенях кто-то есть. Глухим, дрогнувшим голосом, крепко сжав в руке полуподкову, которую всегда носил в кармане, спросил:

— Я, Петя, я, — услышал он.

— Т-ты? — едва выговорил Петька.

Испуг сменился тревожной радостью. Он протянул во тьму руки, и вот: ее шуба, крытая сукном, каракулевая оборка, воротник, шаль на голове.

— Время-то ведь — к утру.

— Ты виноват. Я ждала тебя, ждала, ноги застыли. Дует у вас в сенях. Ты бы защитил плетень. Хозяин, тоже…

— То-то — некогда. Заседаешь все, а сам ничего не знаешь. Погрей мне руки.

— Не пойду. Твоя мать выгонит меня.

Голос у Наташки опавший, натужный.

— Ты, наверное, простудилась? — спросил Петька.

— Тебе разь не все равно?

— Ну вот, «все равно»! Я просто спрашиваю. Да что с тобой такое?

— Пойдем, скажу, — потянула она его из сеней.

В знакомом поднавесе у соседа — сани, а вокруг овсяная солома. Ворота закрывались плотно, и даже пронзительный ветер не мог продуть. Сели в солому. Было в соломе тепло, уютно и тихо. Отогревшись, Наташа принялась рассказывать о сватовстве. Но это для Петьки уже не ново. Только как ножом в грудь ударило то, чего еще не знал и что случилось лишь сегодня вечером.

— Как сказал мне отец, скоро запой будет, у меня ноженьки подкосились. Поругалась я с ним и к тебе. Пущай режут, увечат, а лучше петлю на шею, чем за Карпуньку.

— За этим и пришла. Ты умнее. Я что? Я одна, как верея возле колодца. И люблю тебя одного, ты знаешь. И что хошь, то и делай со мной.

Сердце дрогнуло у Петьки. «Что хошь, то и делай».

— Плакала я, все плакала. И в сенях у вас, чего таить, стояла, а слезы текут и текут. Щеки вот отморозила. Пощупай-ка.

Взяла его руку, приложила к своей щеке. Но щеки были теплые, тугие, и Петька, сам того не сознавая, приблизил ее лицо к своему и тихо поцеловал. А она будто и ждала этого. Крепко обвила его шею и, плача, приговаривая, горячо принялась целовать.

— Вот как, вот как, Петенька… Милый мой…

И опять была радостной, озорной и, целуя, все рассказывала, как гонялся за ней Карпунька и грозил убить ее, как кричал отец, плакала мать, которой не хочется отдавать ее к Лобачевым.

— А я прямо сказала, что пойду только за Петьку Сорокина… Плохо я сделала, тебя не спросила, аль хорошо?

— Хорошо, — почти не думая, ответил Петька.

— Упрекать не будешь, вроде сама к тебе набилась?

— За что? Я тоже тебе хотел сказать, только некогда было.

Распрощались по-прежнему. Проводил до их избы, а оттуда где дорогой, где сугробами направился к себе.

Утром решил с глазу на глаз поговорить с матерью. Что редко с ним случалось, всячески старался помочь ей окончить возню возле печки.