Лапти

Досадовал — зачем в такую вьюгу пошли они с дядей Егором и Афонькой? Разве без этого дядя Егор не знал, у кого какие лошади, во сколько их оценить? Даже хомуты знал все наперечет. А про семена и говорить нечего. Зачем ходить, мерзнуть?

Но стоило только побывать в первых избах, как Петьку взяло недоумение. Что случилось? У одних колхозников вдруг не оказывалось семян, у других куда-то исчезли хомуты, у третьих — плуги пропали. И пришлось ходить не только по избам, но заглядывать в амбары, в сараи, риги, иногда лазить в погреба.

— Где же у тебя семенной овес? — спрашивал Афонька колхозника, указывая на пустые сусеки амбара.

Новый колхозник отводил глаза в сторону и начинал говорить что-то про недород, про нехватку кормов для скотины.

— Сеять чем будешь? — злился Афонька.

Колхозник пожимал плечами:

— Ягодка моржовая. Покупай, а доставай семян! — уходя, наставительно говорил дядя Егор.

— Разь от центры не дадут? — удивленно кричал им вслед колхозник.

— Три вагона стоят на путях, — насмешливо бросал Петька, — не знаем, кому они присланы.

Стороной, на людях, узнавали, что некоторые колхозники семена в самом деле потравили лошадям, иные на всякий случай припрятали, а больше было таких, которые, как только вступили в колхоз, потихонечку, под шумок, пока шли собрания, спровадили свой овес в Алызово на базар. И почти все, словно сговорившись, уверенно заявляли:

— Артели семян дадут. Советская власть позаботится.

По мало того, что исчезали плуги, семена, хомуты, — лошадей не оказывалось. Нарочно заходили члены комиссии проверять конюшни: нет. Следы от лошади были свежие, в конюшне еще носился теплый конский запах, на сучьях плетня висели волосы из гривы или хвоста, — видать, недавно чесалась лошадь о плетень, — в колоде корм лежал, а лошади не было.

— Митрофан, аль на Карюхе кто в извоз поехал? — спросил дядя Егор Митрофана, мужика хитрого, всегда прикидывающегося «ничегонезнайкой».

— Про кого ты? — словно не расслышав, переспросил Митрофан.

— Про лошадь спрашиваю. Карюха где?

— Карюха? Какая Карюха? — бестолково моргая, смотрел Митрофан на Егора.

Но, видя, что остальные члены комиссии молчат, а у Егора лицо суровое, новый колхозник догадливо спохватился:

— Это вы про лошадь, которая у меня была?

— Про корову тебя спрашиваем.

— Охо-хо. Так, так… Понятно теперь! Про лошадь. Улыбаясь, успокаивал:

— Я ее, милы мои, туды ей дорога, продал.

— Кто разрешил продавать?

— Зачем продал? Охо-хо! А на какой она лешман сдалась такая! Ведь ей только званье одно — лошадь. А она: кости кожей обшиты. Не нынче-завтра сдохла бы. Ведь ей, черту, двадцать семь годов. Из колоды последний зуб выбросил.

Митрофан усердно, словно давно этого ждал, хаял свою лошадь.