Лапти

— В огонь его, стервеца, в огонь! — кричал Лобачев. — Зачем ему чухаться? Смерти предать! Глядите, на что посыкнулся… Мстит, дьявол… Грозился все… У-у-ух…

— Домой несите! — распорядился Алексей. — Промыть и перевязать голову… Мы дознаемся… Найдем… Несите…

Но домой живого донести не пришлось. В просторной избе на широкой лавке уложили холодный труп, а на него как упала, так и замерла жена — теперь вдова, — давно никуда не выходившая, отекшая и больная сердцем Дунюшка.

Берегом идет женщина.

Обогнув кусты ивняка, она сошла на плотину, приостановилась, посмотрела на мельницу и снова зашагала. Она не стала любоваться, как тиха вода при закате осеннего солнца, как на изумрудной глади ее играют золотистые отблески. Лишь мельком глянула вниз, под плотину, — оттуда, пенясь и буйствуя, к далеким селам и деревням извилисто мчится река.

В мельнице густой туман. Забита мельница телегами, мешками. На телегах терпеливо ждут очереди мужики, разговаривая с Алексеем. Кривой Сема суетлив и расторопен, всюду ему надо поспеть: гарнцы отвесить, и за ковшами следить, и муку, густо льющуюся из двух рукавов, пробовать на ощупь — не сжечь бы.

Женщина подходит к воротам. Лицо ее ярко, румяно, глаза смеются. Щурится, ищет кого-то, но сквозь мучную пыль ничего не видно.

Никто не ответил. Ухватилась за косяк, перегнулась, сурово нахмурила брови:

Густобородый мужик нехотя отозвался:

— Мы нездешние. Председателя вашего в лицо не знаем.

Сема Кривой подмигнул Алексею, а тот глубже спрятался за спины мужиков. Дарья еще раз спросила и повернулась уходить.

— Тебе какого председателя — сельсовета или колхоза?

Вошла в мельницу, пунцовое лицо улыбалось. Стала против Алексея, покачала головой:

— Эх ты, дитятко-о! В жмурки со мной играть?

Алексей прикрылся газетой. Из-под газеты посмотрел на жену.

— В совет пойдем, — позвала его.

— Кто-нибудь приехал?

— Инструктор, а другой, видать, агроном. И что ты сюда забрался?

Алексей бережно свернул газету, спрыгнул с телеги.

— Мы газету читали тут, Даша, — ответил он. — Есть районы, где сплошь теперь колхозы.

— В Дочарах, говорят, тоже артель?

— Я недаром туда ездил.

Густобородый выступив из-за телеги, неожиданно раскричался:

— А вот я в колхоз не пойду!

— Ой ли! — горестно-насмешливо всплеснула Дарья руками.

— Зачем он мне, коль я справный хозяин! Что мне в нем толку?

Взглянув на Алексея, Дарья крикнула мужику:

— Да эдаких, как ты, никто в колхоз и не примет!

Мужик, будто обидевшись, постоял некоторое время в раздумье, затем круто выставил грудь и ударил по ней кулаком.

— Почему не примут? Чем я плох?

— Борода густа. Расстели-ка ее на чурбаке — я топором отхвачу.

— Нет, ты объясни, почему? — совсем близко подошел мужик к Дарье.