Лапти

Натирай лошадей керосином вперемешку с постным маслом — и постромки рвать не будут.

В горячей работе проходили весна и лето. Уже к севу озимого пришло извещение о тракторе. Отправился за ним Архип. Левин Дол объехал мостом соседнего села. Да не для тракторов строились мосты — чуть не продавил. Оглядели трактор, как новокупленного коня, ощупали, обнюхали, хотели в зубы посмотреть — их не оказалось. А утром прицепили к крестовине три одиннадцатирядные сеялки, и он, пугая кур, собак, настораживая лошадей, затрубил в поле.

Пошли смотреть многие. Но когда Архип, проехав по загону широкой полосой и вслушавшись, правильно ли бьется тракторное сердце, оглянулся, он, пересиливая грохот, крикнул:

— Представление кончилось! Архипу всего один человек нужен!

Долгожданный трактор, грудастый битюг, вошел в артельные будни.

Ефимкину мать в картофельной ботве не заметишь. Копает картошку, сама думает о сыне:

«Шутоломная башка. Пес их дерет с Петькой да с этим Алексеем. Разбили мужиков на две кучи, артель выдумали, плотину сбивают, мельницу. Зачем? Ко-ому-у? Сидел бы, идол, дома. Люди как люди, а у нас…»

«Господи, скажи, у кого такой дурак сын, как мой?»

Злобно дергает ботву, обирает картошку. И не видит: идет с гумна по меже ее сын Ефимка, весело насвистывает. На лету головку конопли хватает, рвет и бросает под ноги. Ближе подошел, заметила его мать, а виду не подала. Сама слова подбирает, обругать хочет. За что, хорошо не знает, а только сердце утешить.

— Бог помочь, мамка! — весело крикнул. — Копать тебе — не перекопать.

Разогнула мать спину, поглядела, пожевала губами, набросилась:

— Шеромыжник ты, бездельник, головушка бессухотная! Растешь дому не для прибыли, а для убыли. Шляешься, не знай где, а мать ворочай. Сдохну, окаянна сила, а женю тебя, долговязого.

Стоит Ефимка, над матерью хохочет.

И смех этот ей хуже ножа. Слезы у нее на глазах.

— И что ты ржешь, как жеребец стоялый? Что издеваешься? Да я вот тебя…

Глядит, нет ли чего под ногами, хоть щепки какой.

— Ты, мамка, погодь, — тихо говорит Ефимка. — В сельсовете я был. Приказ прислали, в Красную Армию нас. Вот собирай…

Тихо сказал Ефимка, а слова эти, как бревном, придавили мать. Так и застыла она с поднятой вверх ботвой — на ботве мелкая картошка болталась. Платок с головы на затылок съехал. Потом охнула и клухой опустилась.

— Ты чего это на ведро-то уселась, аль тебе мягко кресло? — поднимая ее, шутит Ефимка. — Пойдем лучше в избу.

Одной рукой ведро с картошкой несет, другой мать поддерживает. Навстречу Авдотья Бочарова, Кузьмы жена, Данилкина мать. Горшок молока в погреб несет. Увидела, смеется:

— Ишь молодые. Вроде как в городе: под ручку. Захмелела, что ль?

— Захмелела, — качнул головой Ефимка. — Испугалась.

— В армию меня берут.

И лицо у Авдотьи позеленело.