Лагерь обреченных

Для меня, конечно, не составит большого труда навести справки, но я не желаю, чтобы ты, вопреки здравому смыслу, продолжал копаться в деле Паксеева. Тебе же ясно русским языком сказали: «Не лезь куда не просят!» Гордеев прав на все сто процентов. Выявит проверка, что вы вмешиваетесь в компетенцию КГБ, – вас всех под раздачу пустят. Представь: чекисты о нас ноги вытирают, а мы за них преступления раскрывать будем? Какой проверяющий это потерпит?

– А как же Дегтярев? Если я правильно понял логику Седова, то Вячеслав Федорович – следующая жертва. Учитель не может сойти с колеи. Ему, чтобы замкнуть «цепочку», надо убить третьего человека – обязательно ветерана войны. Место убийства – ДК. В Доме культуры двое участников войны – Дегтярев и мой тесть. Антонов отпадает. Он слишком противоречивая фигура в этой пьесе. Остается Вячеслав Федорович.

– Андрей, не надо считать всех глупее себя. Что, по-твоему, чекисты сами не могут догадаться о «цепочке»?

– Спору нет – кто захочет понять «цепочку», тот поймет. Но есть один момент: они поймут именно то, что им подкидывает Седов, – версию с недобитым бандеровским подпольем. Истинная подоплека событий останется для них тайной за семью печатями. Никто с чекистами на контакт в Верх-Иланске не пойдет, не тот контингент: одни – спецпереселенцы, другие – бывшие политзаключенные и их дети. Со мной в поселке все разговаривают как с равным. Я местный, а любой комитетчик будет чужак. Хороший мой тесть человек или подлец – это неважно. Он – житель поселка. Я – его родня. Мораль: я – верхиланец, и мне можно доверять.

– Хорошо. Я наведу справки про сына Паксеева, но ты мне дай слово, что будешь от расследования держаться в стороне.

– Обещаю: если действия Седова не будут угрожать моим родственникам, я оставлю учителя в покое.

Мы посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись.

– Вы о том же подумали, Геннадий Александрович? Кто со стороны послушает, скажет: бред какой-то! Я на полном серьезе называю Антонова Михаила своим тестем, а с дочкой его все никак до ЗАГСа дойти не могу.

Спать мы расположились в том же порядке: мать с дочерью в дальней комнате, Клементьев на диване. Я – на полу.

«Могли бы супруги лечь вместе! Закрыли бы за собой дверь поплотнее, обсудили бы проблемы воспитания подрастающего поколения. Света бы на диване легла. Можно пошептаться о тяжелой подростковой жизни. Я еще не настолько взрослым стал, чтобы не найти с пятнадцатилетней девушкой общий язык… Про шлепки по попе она маме не пожаловалась. Маму заигрывания не касаются».

В воскресенье я встал раньше всех, быстро собрался и с первым автобусом уехал в Верх-Иланск.

Дома меня никто не ждал. После обеда, как появилось настроение, я достал тетрадь покойного Кусакина и погрузился в чтение.