Ладога

Эрик помирился с волхом… – Сперва плакать хотелось от глухоты ее, а потом хорошо стало от того, что была она рядом, что могла я глядеть в ее ласковые глаза, слышать бархатный голос…

Так и сидела – размазывала по щекам светлые слезы и слушала, но вдруг потемнело все, затянулось туманной моросью. Налетел ошалелый Позвизд, взлохматил ветряную бороду, оплел ею Беляну, поволок прочь, кружа, словно осенний лист, – лишь слова ее последние успела расслышать:

– Жди-и-и!

Костлявые руки схватили меня, затрясли… Я распахнула глаза, поморщилась от наступившей темноты. Слабый свет лучины выхватил тощее лицо Ядуна, заботливо склонившегося над моей кроватью.

– Зачем?! – почти простонала, досадуя, что прервал он светлый сон.

– Ты кричала, – пояснил жрец. – Я подумал – кошмар тебе привиделся.

Врал он! Знал, что видела я во сне, знал, что дала мне призрачная Беляна новую надежду! Последнее отобрать хотел!

Взыграла во мне былая строптивость. Ничего он от меня не получит! Ни он, ни бог его слепой! Мне Беляна ждать велела – я и буду ждать, но не на месте сидя, а в пути-дороге. Путь время быстро коротает, к вечеру так выматывает, что думы темные не успевают одолеть – сон быстрей оказывается. Попробуй тогда согнуть меня тоской и хворобой! Идти буду, покуда последнюю веру не потеряю иль не помру от усталости!

– Поутру собирайся! – резко заявила я жрецу. – Пойдем…

– Куда? – удивился он.

– Новый Город искать! – Я отвернулась, натянула до ушей теплое одеяло.

Ядун до утра ворчал, кряхтел недовольно. Попробовал и с утра, за едой, меня отговорить, а потом понял – без толку спорить с упрямой бабой, взвалил на плечи котомку и поплелся за мной следом. Я понятия не имела, куда да зачем иду, но раз решила все наперекор Ядуну творить, то и шла совсем не туда, куда он советовал. Коли он посолонь шагать советовал, то я противосолонь шла, коли прямо велел, то непременно поворачивала…

Гладким, конечно, не получался путь – бывало, и в переделки попадала. На Мертвой Гати, к примеру, налетели на Блудячие Огни – еле убежали от них. Задыхаясь, сидели в осиновом овраге до самого полудня, боялись голову поднять.

Блудячие Огни сами-то не опасны, но коли коснутся они ведогона иль человека – теряет тот зрение и память. Ходит в темноте да пустоте – себя забывает. Постепенно сам Блудячим Огнем становится, примыкает к своим собратьям, принимается охотиться за неосторожными путниками. Ежели удастся ему свою слепоту на другого перекинуть – тогда лишь гаснет, уходит за кромку, как прочие ведогоны. А ежели нет – мечется долгие годы, на бессмертие обреченный…

Меня один Огонек чуть не коснулся – еле отскочила.