Ладога

Люболяды отдали свою дань Новоградскому Князю…

ВАССА

В чистом поле, на вольном раздолье, скачет конь вороной с гривой золотой…

Выйти бы мне в то поле, поклониться земле-родимице, выпросить у нее прощения… Может, тогда пройдет ломота в избитых боках, уймется дрожь, пронимающая все тело насквозь?

– Заткните ее! – Ядун услышал мой шепот, разозлившись, пнул ногой. Ели над головой застонали жалостливо, да что проку с их жалости? Жалей не жалей – Ядун свое дело знает…

Я с трудом перекатилась на бок, помогая себе связанными руками, поднялась на колени. Сквозь гул в ушах расслышала жалобный плач елей. Взгляд сам потянулся к ним, единственным моим плакальщицам. Могучие деревья качали верхушками, будто силились разомкнуть толстые, наглухо сплетенные ветви, допустить мои мольбы до слуха светлого защитника Даждьбога. Да хотя бы и не Сварогов внук меня услышал, а почуяли неладное люди – они ближе, на них и надежды больше…

Всплыло в памяти лицо Эрика… Как же будет он без меня? Кто спасет его от тоскливого одиночества?

Раньше помогли бы ему болотники с горем справиться, а теперь сгоревшего печища не простят, коли даже мне не простили… Может, хоть Олег его не оставит? Чай, сам знает, каково печища жечь… Ему-то валландские деревни простились…

Щелкнула вдалеке скрученная суровой рукой мороза ветка, пробудила в душе слабую надежду. Вдруг вернулись уже дружинники из Люболяд, обнаружили пропажу и бегут сюда со всех ног? Эрику, чтоб меня сыскать, следы не надобны, сердце путь укажет – так он сам говорил… Ворвется сейчас под еловые своды, сметет подлых жрецов, поднимет меня, укутает в теплую, пахнущую терпким мужским запахом телогрею, прижмет к груди, и вновь вернется спокойная счастливая жизнь… И как могла я раньше иной желать?!"

"Но никто не тревожил молчаливый покой елей, никто не спешил на выручку, лишь Темные стояли вокруг меня, словно окаменев, да Ядун, торопливо шевеля губами, шептал что-то невнятное.

Когда же я поняла, что не для того меня выкрали, чтоб Эрику досадить, а для того, чтобы принести в жертву кровавому богу? Еще болтаясь в волокуше или уже здесь, перед огромным трехликим божеством?

Пока вязали, все думала – почему страха нет? А теперь он пришел – жуткий, давящий, лишающий воли… Хотелось завыть, закричать, да не хватало голоса – весь кончился, когда, визжа и кусаясь, вырывалась из цепких рук. Темным мое упрямство не нравилось – пинали меня ногами, тянули по снегу вниз лицом, словно пахари ель-суковатку, бранились, странно, не по-нашему выговаривая слова. Ядун лишь поторапливал:

– Поспешайте, Триглав отметит вас за труды… А девка за все расплатится! Не жизнью – в смерти благо, – а душой своей неумирающей.

Темные отдувались, вспарывали наст полами длинных распахнутых шуб.