Лабутены для Золушки

 – Ты забыл, кто я!

Бонгани даже головы не повернул, будто рядом пролаяла собака.

– Я – друг президента, близкий друг! Меня оболгали, но господин Бело разберется во всем и меня выпустят, – Гвембеша трясло, будто в лихорадке, по лицу катились крупные капли пота, вытаращенные глаза с красными прожилками и расширенными зрачками были явно глазами психически нездорового человека. То, что он говорил, подтверждало это впечатление.

– А ты забыл об уважении, Абиг! Ты помешал мне наказать какого-то жалкого старика! Ты посмел оскорбить меня – друга президента!

Бонгани взглянул на противника в упор. Многих такой взгляд мгновенно приводил в чувство. Но не в этот раз. Гвембеш злобно скалил редкие зубы, а одну руку все время держал за спиной. Но главное – холодный взгляд «леопарда» не подействовал отрезвляюще: Гвембеш явно не владел собой и готов был в любую секунду наброситься на врага… А Бонгани никогда не ждал нападения, и всегда действовал на опережение.

– Раз! – челюсти Гвембеша клацнули – сокрушительный удар мощного кулака опрокинул сельского старосту на пол, звякнул о бетон выпавший из кулака гвоздь.

– Ах ты, жалкая мартышка! – Бонгани с силой ударил поверженного противника ногой в бок – раз, второй… Что-то хрустнуло, и он еле удержался от третьего. Обычная драка не будет иметь никаких последствий, а убив наглеца, он окажется в карцере, что сегодня никак не входило в его планы…

Он отошел от распростертого тела, оглянулся по сторонам. Внимательно наблюдавшие за происходящим арестанты заискивающе улыбались и показывали знак одобрения – сжатые кулаки. Посмотрел наверх: автоматчики весело скалились и тоже показывали кулаки. Что ж, если даже начнут служебную проверку, то претензий к нему не будет: Гвембеш первым начал эту ссору.

Когда прогулка закончилась, арестанты вышли в зарешеченный коридор, ведущий к корпусу. Гвембеш остался лежать на бетонном полу – значит, его унесут в лазарет.

Лежа на матраце, Абиг из-под приопущенных век разглядывал камеру напротив. Старик так и сидел, раздавленный, на полу, ничего не видя и не слыша, отключившись от реальности. Картина, с одной стороны, нагоняла на Абига тоску, с другой – внушала надежду, что в решающий момент старик не поднимет шум. Да и камера рядом освободилась, значит, еще на одного свидетеля меньше…

До отбоя еще пять долгих часов. Абиг не знал, чем их занять. Развлекать себя воспоминаниями не хотелось. За годы, проведенные в одиночной камере, каждое из них замусолено и затерто до дыр. Он даже в духов перестал верить, как когда-то в юности.