Лабиринт Ванзарова

Он замахал руками, стараясь поймать равновесие. Удержаться было не за что. Нож не выручил.

– Ах ты ж, гадина…

– Руку! – крикнул Ванзаров, тянясь к нему.

Уперев локти о воздух, Почтовый замер на миг и тенью скользнул вниз. Лезвие сверкнуло и пропало.

В окне стало пусто."

"Встревоженное облачко снега медленно кружилось и опадало. Чуть дальше виднелась угловая часть дома. В окна выглядывали потревоженные соседи. А над крышей доходного дома на Рождественской улице голубело небо. Чистое и далекое от разочарований, нужд и тревог земных. До которых ему не было никакого дела.

62Хлопоты службы не давали покоя. Прибыв в дом на Рождественской улице, пристав 2-го участка Рожественской части, ротмистр Рогов, нашел загадочную картину. В ледяную горку откровенно желтого цвета воткнут лом. А на лом насажено тело плотного мужчины, словно бабочка на иголку. Раскинув руки аки крылья, он сжимал длинный нож угрожающего клинка. Господин был, несомненно, мертв, в пустых глазах отражалось холодное небо и металлический штырь.

Сомнения будило иное: на пустяковом происшествии раньше пристава оказалась сыскная полиция и полный двор филеров, да еще господин Лебедев. О характере великого криминалиста Рогов был наслышан, впрочем, как и про чиновника сыска Ванзарова. Он предпочел не задавать вопросы, а исполнить, что было указано: несчастный случай, человек выпал из окна. По неосторожности. Что же, приставу проще: личность погибшего установлена, проживал в этом доме. Остается описать место несчастного случая и снять показания с дворника, единственного свидетеля. На чем дело можно считать закрытым. Про нож пусть сыск беспокоится.

Констатировав смерть Почтового, Лебедев счел свою миссию во дворе завершенной. Остальное было ниже его достоинства. Он вернулся в квартиру Марыси. Прижимая детей, женщина покачивалась, взгляд пустой, бессмысленный, явно не в себе. Аполлон Григорьевич умел обращаться с женщинами в любых обстоятельствах. В походном саквояже хранилась бутылочка «Слезы жандарма». Он налил полную мензурку и заставил проглотить. Когда Марыся откашлялась, смогла дышать и выругалась шипящей польской бранью, настало облегчение. Выпустив сыновей, она приникла к большой груди криминалиста и залилась слезами, в которых смешались радость и горе. Дети живы, она вдова без средств и надежды. Лебедев тихонько поглаживал ее по плечам, уверяя, что все будет хорошо. Ложь тоже бывает лекарством. Убедившись, что Марыся вполне владеет собой, он перешел в соседнюю квартиру.

Филеры трудились, раскладывая в гостиной все, что давал обыск.

– У нас тут много любопытного, – сказал Лебедев как купец, что нахваливает товар.