Лабиринт

Молча признает, что не прав, что влип по самые уши, и ее за собой потащил.

— Зачем спрашиваешь, если сам знаешь?

— Знаю… Больно. Но лучше сейчас…

Он не мне сейчас отвечал, он себя убеждал. Уговаривал, словно сумасшедший, который разговаривает с самим собой. В эти моменты внутренняя борьба вырывается наружу в виде обрывков фраз и слов, которые не удалось удержать в мыслях.

— Мне меньше всего хочется учить кого-то жить, Макс… Только не смей с ней играть. Я серьезно. Если ты думаешь, что тебе нечего терять — то я тебе докажу, что ты ошибаешься…

— Нет, Граф, это ты ошибаешься. Теперь мне и правда нечего терять… Потерял уже… сам отодрал от себя, на живую, хоть знаю, что сдохну теперь.

Я не верил своим ушам. Я не верил, что это говорит Макс. Я никогда не видел его в таком состоянии. Разбитый, опустошенный, отстраненный. Я смотрел на него, слушал его голос поникший, и думал, что сейчас не знаю, кому из них двоих хуже. Дарине, которая выплакивала свое горе, или Максу, который загнал его внутрь.

— Почему прогнал? Зачем вот так?

— Потому что потом уже не смог бы…

* * *Макс

Я смотрел на Беликова, как вытягивается его лицо, как подергивается левое веко по мере того, как он просматривал бумаги, которые предоставил адвокат Андрея."

"Не без помощи моей… чтоб ее… невесты. Беликов перебирал бумаги одну за одной, потом перечитывал снова. Да. Мать твою — жри. Мы тебя сделали. Только выражение твоей поганой, обрюзгшей рожи — уже чистый кайф. В голове слегка пульсирует после вчерашнего, и слегка дрожат пальцы. Давно я так не нажирался, как последний алкаш. Сам не помню, какой дряни набодяжил, а меня все не брало, пока вдруг не вышибло все мозги, и я не обнаружил себя в каком-то зачуханном стриптиз-баре под струей ледяной воды, и Графа с горящим взглядом. Во рту еще оставался привкус крови и ломило челюсть. Зато отрезвил и… дал себя почувствовать последней мразью. Я в глаза ему смотреть не мог. Потому что он прав. Потому что его правда железная и настолько правильная, что моя по сравнению с ней ничтожная и жалкая, как и я сам, еле стоящий на ногах, со звоном алкоголя в мозгах, с саднящей болью в груди. Как будто после полостной, в скобках медицинских или швах, и разогнуться не могу. Вырезал из себя кусок, а теперь агонирую, скрюченный и задыхающийся от напряжения.

Я не верил ни во что и никогда. Всю свою гребаную жизнь я верил только себе, и то не всегда. У меня не было друзей, я не дружил даже со своим отражением. Знакомые, связи, нужные люди, которые могли в одночасье стать непотребными и не представляющими никакой ценности. Я отправлял в утиль каждого. Вопрос времени, когда.