Горький квест. Том 2

Вот что меня раздражало: академичность речи."

"Я поразился. Совсем еще недавно я сам отмечал, что мой русский язык значительно отличается от того русского, на котором общаются люди в этой стране, и по лексике, и по строению фраз. Почему же меня так задевает в другом человеке особенность, присущая мне самому?

— Скажите-ка, друзья мои, — обратился я к сотрапезникам, — я все еще разговариваю как будто учебник вслух читаю? Или речь уже стала полегче?

— Значительно легче, Дик, — первой отозвалась Галия. — Вы вполне освоились.

— Наблатыкались, — озорно подмигнула Ирина. — Знаете такое слово?

Галия расхохоталась, а Назар, перехватив мой недоуменный взгляд, удовлетворенно кивнул:

— Это значит «научился, приобрел навык». У тебя заметный прогресс, но поле для совершенствования еще велико. Ты, главное, не комплексуй, будь проще.

С манерой Качурина строить длинные правильные фразы я примирился, но доктор все равно был мне почему-то неприятен. Хотя его профессионализму я отдал должное еще тогда, в поселке, когда он мерным, почти лишенным интонаций голосом диктовал нашему Юре список оборудования и препаратов для организации нашего маленького временного медпункта.

Теперь же пришло время обратиться к помощи Эдуарда для прояснения картины с состоянием здоровья Владимира Лагутина, а заодно и его матери Зинаиды, поскольку в корректирующих записях, составленных уже после эмиграции, Зинаида много чего понаписала, но ту историю с сотрясением мозга не упоминала. И к ранее сказанным словам о болезни сына тоже ничего не прибавила.

Пока я в общих чертах обрисовывал Качурину ситуацию, перемежая свой рассказ цитатами из распечаток, он слушал с закрытыми глазами и отстраненным выражением лица, чем вызвал у меня еще большее неприятие. Я, старый человек, распинаюсь перед ним, как школьник на экзамене, а он меня даже не слушает, словно ему совсем не интересно!

Когда я закончил, он еще некоторое время сидел, не шевелясь и не открывая глаз, и я даже подумал, что он задремал. Но я ошибся. По-прежнему не поднимая век, он начал негромко бормотать:

— Первая манифестация в шестнадцать-семнадцать лет… Десятый класс… Какие препараты принимал — неизвестно… Скорее всего…

Далее следовало перечисление каких-то лекарств, названия которых ровным счетом ничего мне не говорили.

— Вторая манифестация через три года на фоне аппендэктомии, наркоза и длительного болевого синдрома… Потом на протяжении пяти лет ничего… Он чувствует себя здоровым, оканчивает институт, приступает к работе, трудится успешно и много, начинает ходить в библиотеку, писать «Записки учителя»… И через год — летальный исход… Летальный исход…

Похоже, я недооценил нашего доктора. Он все слышал и все запомнил.